Александр Дюма - Мадам де Шамбле

Три четверти часа спустя Зоя была у меня.

Я полностью доверяла своей молочной сестре, ведь она выросла вместе со мной и никогда меня не покидала. Я была уверена, что Зоя точно сделает все, что бы я ей ни приказала.

Я рассказала ей обо всем. Зоя не разделяла моих опасений относительно господина де Монтиньи, так как считала его очень красивым мужчиной и никогда не слышала о еретиках. Однако она заявила: если мой жених похож на Сатану, то неудивительно, что столько людей покоряются сатанинской воле.

Однако мой страх был слишком велик, и я не могла согласиться с доводами Зои, а ее шутки по этому поводу показались мне богохульством. Я сказала девушке, что если она будет продолжать в том же духе, я прогоню ее прочь. Зоя умолкла и, не произнеся ни слова, помогла мне раздеться. Когда я легла, она пододвинула к моей кровати большое кресло и расположилась в нем, заявив, что прекрасно здесь выспится. Зоя не солгала: десять минут спустя она уже крепко спала.

Я же не смыкала глаз до тех пор, пока усталость не взяла верх.

Утром меня разбудила Зоя. Она сказала, что госпожа де Жювиньи вместе с парикмахером и портнихой ждет меня в зеленой комнате, чтобы заняться туалетом новобрачной. Мачеха словно избегала оставаться со мной наедине; возможно, она делала это не нарочно, но мне так казалось.

Было восемь часов утра. Венчание должно было состояться в десять; таким образом, оставалось менее двух часов, чтобы подготовить меня к свадьбе.

Я безвольно позволяла приводить себя в порядок. В девять часов во дворе послышался шум подъезжавшего экипажа, и вскоре слуга, постучав в дверь нашей запертой изнутри комнаты, доложил:

«Господин де Монтиньи».

Я почувствовала, как кровь отхлынула от моего лица, ноги подогнулись, и я едва не рухнула на пол.

«Хорошо, — отозвалась госпожа де Жювиньи, — пусть он подождет нас в гостиной».

Затем она резко сказала, обращаясь ко мне:

«Полно, маленькая глупышка, вы же не собираетесь устраивать сцену?»

Я промолчала — мне нечем было дышать.

Пять минут спустя мой туалет был окончен. Меня подвели к зеркалу, чтобы я могла полюбоваться собой, сказали, что я очень мила, осыпали ласками и поцелуями, а затем мы с мачехой спустились в гостиную.

XXI

Действительно, в гостиной нас ждал господин де Монтиньи; одет он был безупречно.

Я быстро взглянула на него, и он показался мне еще более красивым, чем прежде, но, как я уже говорила, сама его красота наводила на меня ужас.

Господин де Монтиньи встал и подошел к нам; он что-то тихо сказал мне на ухо, видимо спрашивая у меня разрешения, а затем поцеловал мою руку.

Хотя его губы лишь слегка коснулись моих перчаток, я почувствовала, что меня пробирает дрожь.

Дважды, когда его губы касались меня: один раз моего лба, другой — моей руки, я испытывала лихорадочное возбуждение, граничившее с исступлением, о котором читала в книге о монахинях из Лудёна. Аббат Морен говорил мне, что такие ощущения характерны для людей, которым вскоре суждено стать одержимыми.

Господин де Монтиньи заметил мой испуг и слегка нахмурился, но госпожа де Жювиньи поспешила обратить это в шутку; тогда он тоже улыбнулся и, услышав, что церковные часы пробили десять, спросил:

«Ничто нас больше не задерживает?»

«Нет, — ответила моя мачеха, — мы можем выходить».

Я огляделась, надеясь, что кто-нибудь посочувствует моему столь плачевному, как мне казалось, положению, но все вокруг улыбались, даже Зоя, которая была одета почти так же, как и я, на ней не было лишь букета белых цветов и венка из флёрдоранжа.

Несомненно, в глубине души Зоя считала меня очень счастливой.

Мы сели в карету; меня сопровождала госпожа де Жювиньи, Зоя и Жозефина.

Господин де Монтиньи следовал за нами в другом экипаже вместе с двумя своими друзьями.

Свадьбу собирались сыграть без всякого шума, без всякого веселья. Господин де Монтиньи, придававший значение только гражданскому браку как единственно законному, все же согласился на венчание в церкви, чтобы не огорчать меня.

И вот, экипажи подъехали к дверям мэрии. Я думаю, что даже если бы меня вели на плаху, я была бы менее бледной и не так дрожала бы от страха.

Госпожа де Жювиньи опустила мне на лицо фату, чтобы никто не заметил, до чего я бледна.

Однако боялась я вовсе не этого.

Во время официальной церемонии я не осознавала того, что делала. Когда мэр спросил меня: «Согласны ли вы взять в супруги господина де Монтиньи?», кто-то шепнул мне «да», и я глухо и безучастно, словно эхо, повторила это слово.

Теперь я была связана с господином де Монтиньи навеки.

Но, как я сказала, причина моего испуга, страха и даже ужаса заключалась в другом — я смертельно боялась встретить у алтаря аббата Морена.

Я спустилась по ступенькам мэрии, как безвольная кукла; когда же мы пришли в церковь, у меня вырвался жалобный стон, и я покачнулась.

Мачеха поддержала меня и, взяв под руку, прошептала на ухо:

«Вы сошли с ума, разве вы не понимаете, что все уже позади?»

Если я и не сошла с ума, то была близка к помешательству. Для меня все только начиналось, и я чувствовала, что, если богослужение будет совершать аббат Морен, то при виде его я упаду замертво на пол церкви.

Вы понимаете, с какой тревогой я вошла в храм. На клиросе еще никого не было: священник ожидал нашего прибытия в ризнице. Мы преклонили колени на приготовленных для нас подушках. Господин де Монтиньи наклонился ко мне и, вероятно, чтобы меня успокоить, сказал несколько слов, которые я не расслышала, так как невольно отпрянула от него.

Мне был внятен только один голос, леденивший страхом мою душу. Этот голос нашептывал мне те же страшные слова, что и в исповедальне: «Твой жених — еретик; если ты будешь принадлежать ему, тебя ждут вечные муки и на этом и на том свете».

Служка возвестил колокольчиком о приходе священника. Каждое из позвякивания колокольчика гулко отдавалось в моей груди. Я только слышала, но ничего не видела; впрочем, я даже не решалась смотреть. Услышав легкие быстрые шаги, непохожие на вчерашнюю медленную и тяжелую поступь, я воспряла духом. В тот миг, когда священник всходил на алтарь, я осмелилась поднять глаза: это был не аббат Морен, а сменивший его молодой викарий. Я вздохнула с облегчением.

Что вам сказать? С этой минуты тревога и нервное возбуждение, в котором я пребывала ночью и утром, сменились упадком сил. Господин де Монтиньи собрался было подать мне руку, когда мы выходили из церкви, но, увидев, как я побледнела и покачнулась, он подал знак госпоже де Жювиньи, и та поспешила мне на помощь. Таким образом, я вышла из церкви так же, как и вошла туда: опираясь на руку мачехи.