Фрэнк Йерби - Сарацинский клинок

– Нет, отец, – произнесла она, – не надо, не надо!

Барон Анри уставился на нее.

– Ты не хочешь, чтобы я поцеловал тебя, Туанетта? – спросил он.

– Нет, отец.

– Но, Туанетта, до сих пор…

– До сих пор я была твоей дочерью. Наверное, в чем-то недостойной твоей любви. Но только в самой малости, отец. – Она смотрела мимо него за дверь. – Но не в большом. Не в таком огромном. Не в таком ужасном.

Барон Анри замер. Он сидел, глядя на нее.

– Дай мне твою руку, отец, – попросила Антуанетта. – Нет-нет, не снимай перчатку…

Удивленный барон протянул ей свою большую руку, привыкшую наносить удары и награждать, всегда повинуясь воле Бога.

Антуанетта поцеловала его руку.

– Вот, – сказала она, – я поцеловала тебя, отец, и не замарала твою прекрасную плоть…

– Не замарала? – загремел барон. – Ты?

– Да, отец. Я. Такая, какой я теперь стала.

Она отвернулась к стене и начала плакать.

Пьетро не раз видел, как люди плачут. Но таких

рыданий он не слышал. Никогда.

Готье взял отца за руку и вывел из комнаты.

– Готье, Бога ради… – начал барон Анри.

– Она беременна, отец, – сказал Готье. – Мы нашли ее в “Черном быке”. Ее взяли туда силой н надругались над ней. Но она винит себя, как ты видишь…

Могучие пальцы барона сжали руку его сына.

– Ты говоришь… ты говоришь, что у нее будет ребенок?

– Да, отец.

– О Боже! – прошептал барон Анри.

Пьетро знал, о чем он сейчас думает. Дом Монтрозов будет навеки обесчещен. К тому времени, когда они доберутся до Парижа, даже если им удастся найти какого-нибудь мелкого дворянина, готового за определенную цену жениться на Антуанетте, будет слишком поздно. Дочери больших баронов должны выходить замуж торжественно. И любая обойденная жизнью старуха, способная считать с помощью пальцев двух своих рук, сможет установить дату их позора.

В комнате все еще царило молчание из-за двери им были слышны рыдания Антуанетты.

Пьетро вздохнул. Я могу это сделать, подумал он, если, конечно, они позволят мне… Они оба люди высокого положения, гордые, и они оба подумают о цене. Этой огромной беде они противопоставят другую, и кто знает, какую они сочтут хуже. Публичный позор для Антуанетты, для них, или тайный стыд, что она должна выйти замуж за низкорожденного…

И все-таки я могу пойти на это. Ради Готье. Ради моего друга, который так часто вел себя по отношению ко мне столь благородно. Ради этого старика с добрым сердцем, который заслужил лучшего в жизни. Ради – меня самого.

Он остановился. Ради себя. Эта отвратительная мысль пришла незваной. Эта мысль сразу же обесценила благородство его жеста, превратила предполагаемую жертву с его стороны в фарс…

Я могу взять в жены это опороченную, запятнанную молодую женщину, которая носит в своем чреве семя Бог знает какого уродливого и неотесанного мужлана, признать его своим ребенком, независимо от того, какое чудовище может из него вырасти… Но одно дело пойти на это из любви к моему другу, из благодарности за его доброту ко мне, и совсем другое решиться на поступок, который должен быть актом сострадания, одновременно прикидывая все возможности, открывающиеся для моих амбиций.

Нет, я не могу. То, что делает человек, менее важно, чем то, почему он это делает. Я не могу приобрести знатность такой ценой. Я не могу воспользоваться бедой моих друзей ради того, чтобы проникнуть в тот мир, в котором хочу жить…

Готье уронил голову и неожиданно разрыдался. Это было ужасно.

Пьетро посмотрел на него.

Есть ли в этом мире добрые деяния, размышлял он, не перемешанные со злом? И что такое все мои прекраснодушные сомнения сейчас, как не грех гордости? Я не пойду на это ради себя и ради этой моей гордости. Ради того, что я называю своей честью, я откажу им в их единственном шансе… Он вновь услышал плач Антуанетты.

Пьетро вздохнул.

– Господа, – сказал он, – есть выход…

Они оба уставились на него.

– У госпожи Антуанетты беременность не больше месяца. Если она выйдет замуж сейчас, в этом городе…

– Но мы здесь, – возразил Готье, – никого не знаем.

Пьетро склонил голову и сказал совсем тихо:

– Вы знаете меня.

Готье воззрился на него.

– Святой Боже! – вырвалось у него.

– Взвесьте все обстоятельства, – продолжал Пьетро. – Это правда, что я человек низкорожденный, сын серва. Но воспитан я как человек благородный. И кто во Франции знает что-либо о моем происхождении? На Сицилии, как видел сир Готье, у меня весьма высокие связи, вплоть до самого императора. И эти связи обещают еще большее…

– Это правда, отец. – В голосе Готье зазвучала надежда. – Посудите сами, отец. Пьетро старый друг императора Фридриха. Я сам видел, как радушно его принимали при дворе в Палермо. Он говорит и пишет на латыни лучше любого церковнослужителя, по-арабски говорит как сарацин. Кроме того, он знает греческий, французский, прованский, Бог знает сколько языков… У него прекрасные манеры, лучше наших. Да ты и сам заметил это…

– Я заметил, – сказал барон Анри. – Кроме того, молодой человек красив и предан нам. И все-таки в этом есть обман…

– Бог простит нам такой обман! – воскликнул Готье. – Или ты предпочитаешь взамен этого маленького обмана вернуться в Монтроз и чтобы каждая завистливая дама на несколько миль вокруг нашего замка с презрением показывала пальцем на Туанетту? Почему она не может вернуться после романтического побега вместе с мужем, приятным итальянским рыцарем, которого встретила в Лангедоке, когда навещала своего дядю?

Пьетро принялся смеяться.

– Вам следовало быть трувером, – сказал он, – так хорошо вы сочиняете.

– Так как, отец? – спросил Готье.

– Я согласен, – устало ответил барон Анри. – Мы может отдать им Пти Мур. Вместе с приданым Туанетты это обеспечит им пристойную жизнь. Остальное, молодой человек, будет зависеть от вас.

– Доверьтесь мне, господин.

– Значит, все решено, – радостно сказал Готье. – Ты, отец, не знаешь Пьетро так хорошо, как знаю его я. Он замечательный спутник и верный друг. Однажды я спас ему жизнь, он же спас меня дважды – один раз в Сент-Марселе, а другой раз прошлой ночью, когда стоял с одним только кинжалом против двух громил с дубинками. Пьетро, я рад, что все так кончилось. Хорошо приобрести такого брата…

– Нет, не все решено, – сказала от дверей Антуанетта. – Не все решено, Готье.

Все трое обернулись к ней.

– Я знаю, что согласно обычаю девушек выдают замуж, не спрашивая их желания… Я… я понимаю, что у меня нет никакого права, особенно сейчас, высказывать желания. Но ты обещал мне, отец, что никогда не выдашь меня замуж против моей воли…