Робин Янг - Отважное сердце

Но, похоже, его доводы не убедили Джона.

— Выкуп за меня одного сделает Монфора богатым человеком. Для чего ему отпускать сразу троих?

— У Монфора и без того достаточно богатых пленников, включая лорда Эдуарда, чтобы многократно увеличить свое состояние. Кроме того, в этом деле деньги для него — не главное. Он понимает, что вы всего лишь выполняли свой долг перед королем. И он предпочитает видеть вас на свободе, своими союзниками, — добавил Уильям, глядя на Брюса и Баллиола, — а не пленниками.

Баллиол кивнул:

— Что ж, он вполне может рассчитывать на это. Как и Комины Килбрида. Род Баллиолов в долгу перед вами, сэр Уильям.

— Сэр? — со страхом подал голос молоденький оруженосец, когда Баллиол направился к двери.

Баллиол оглянулся на него.

— За тебя заплатят выкуп, — небрежно обронил он.

— Сэр, умоляю вас, — заплакал оруженосец.

— Пойдемте, — нетерпеливо обратился Уильям Комин к лорду Аннандейлу.

Когда Брюс шагнул вперед, Джон Комин загородил проход.

— Только не он, — сказал он, встретив взгляд лорда Аннандейла. Его собственные темные глаза зловеще блеснули в свете факела.

— Кузен?

Джон Комин не сводил взгляда с Брюса.

— Брюс остается.

— Сэр Симон де Монфор предоставил мне освободить трех человек по моему выбору.

— Он ведь не сказал, кого именно?

— Нет, но…

— Тогда вот он и будет третьим, — заявил Джон, жестом указывая на оруженосца, на лице которого проступило невыразимое облегчение.

— Выкуп за оруженосца не стоит того, чтобы им заниматься, кузен. Это же сущие гроши.

— Напротив, — возразил Джон Комин. Уголки его губ дрогнули и приподнялись в улыбке, но ее вряд ли можно было назвать дружеской. — Припоминаете, сэр Роберт, как моя семья обратилась к вам, прося поддержки в борьбе с нашими врагами, когда юный Александр взошел на трон? Разумеется, вы должны помнить об этом, потому что времена тогда были тяжелыми, и моя семья в полной мере ощутила это на себе. Состояние и влияние, которое мы приобрели за долгие годы верной службы, грозили ускользнуть у нас между пальцев. Вы были единственным, кто мог спасти нас, кто мог сохранить баланс сил, пока король оставался несовершеннолетним, не вынуждая нас прибегнуть к тем действиям, которые нам пришлось предпринять, чтобы выжить.

— Выжить? — выплюнул Брюс, делая шаг вперед. — Вы удерживали у себя нашего короля против его воли.

— А помните ли вы свой ответ? — прервал его Джон Комин. — Вы сказали, что скорее согласитесь поступить на службу к самому дьяволу, чем помочь презренному сыну мелкого чиновника? Я пообещал вам, что когда-нибудь вы заплатите за то горе, что причинили моей семье своим решением. И вот этот день наступил.

Когда Уильям Комин отступил в сторону, а Баллиол и оруженосец последовали за ним наружу, Джон Комин закрыл дверь кельи. Последним, что увидел лорд Аннандейл, было торжествующее лицо Комина, сияющее в свете факела.

Городок Линкольн утопал в струях дождя. Небо затянули облака, безостановочно сея влагу на головы людей, толпа которых собралась перед собором. Матери и младенцы, ремесленники и фермеры, трактирщики и нищие, набожные и любопытствующие мокли под проливным дождем, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на королевскую процессию, которая часом ранее втянулась в темный арочный проем собора. Над головами собравшихся катился колокольный звон, эхом отражаясь от зданий, обступивших промокшую насквозь рыночную площадь, и растекаясь по мостовым опустевших улиц.

В самом соборе, напоминавшем огромную сводчатую пещеру, склонив голову в молитве, находилось внушительное собрание, заполнившее все проходы вплоть до хоров. Лорды и леди, бароны и рыцари, девицы и королевские чиновники — все были одеты в черное, с надвинутыми на лица капюшонами. Рыцарские доспехи прикрывали складки ткани, не позволяя разглядеть цвета и гербы, что делало мужчин безликими и равными в своей скорби. Сам собор также в знак траура был украшен полосами невесомого черного шелка, каскадами ниспадающего с арочных сводов. Тусклый свет сочился сквозь архитектурные проемы в форме три- и четырехлистников на верхнем этаже, и в его лучах таинственно клубились ароматы благовоний и дым свечей. Огромное окно с восточной стороны заливали струи дождя, выбивая барабанную дробь на витражных стеклах, которая становилась отчетливо слышной в перерывах между медленно падающими ударами колокола.

Эдуарду, стоявшему в первом ряду перед высоким алтарем, мрачно-торжественному в черном бархатном платье, колокольный звон напоминал медленные удары сердца. Позади него высилась алтарная перегородка, за которой в темноту нефа убегали один за другим арочные своды, похожие на гротескную грудную клетку с торчащими ребрами и мускулистыми прожилками знаменитого пурбекского мрамора. Перед королем, в окружении свечей, на катафалке стоял гроб с покровом из венецианского шелка, расшитым сотнями золотых цветов, под которым смутно угадывались лишь его прямоугольные формы размером с человеческое тело. Внутри гроба лежала его супруга.

Эдуард до сих пор не пришел в себя от осознания того, как быстро рухнула его прежняя жизнь, стоило смерти лишь мимоходом коснуться его. Всего через несколько дней после того, как он получил сокрушительное известие о том, что Маргарет Норвежская, будущая невеста его сына, умерла по дороге в Шотландию, заболела Элеонора. Она захворала еще в Гаскони и ослабела настолько, что лекарь заподозрил, что эта слабость и стала причиной лихорадки, от которой она буквально истаяла на глазах. Эдуард приказал перевезти Элеонору в Линкольн, поближе к усыпальнице Святого Хью Авалонского,[36] но ничто — ни молитва, ни снадобья, ни чудо — не смогли спасти ее.

Элеонора, его испанская королева, была его верной спутницей на протяжении тридцати шести лет. В день их бракосочетания в кастильском королевстве ему едва исполнилось пятнадцать, а самой Элеоноре было всего двенадцать лет от роду. За все это время она практически не покидала его, сопровождая в крестовых походах в Святой Земле, в кампаниях в Уэльсе и в подавлении кровавого мятежа Симона де Монфора. Она оставалась с ним в болезни и поражении, в ссылке и триумфе, в рождении их шестнадцати детей и смерти одиннадцати из них. Она была его разумом и рассудком, его состраданием и страстью. А теперь она превратилась в хладный труп в деревянном ящике, с органами, вынутыми для размещения в усыпальнице в Линкольне, и телом, которое будет доставлено в Лондон со всеми почестями, какие только сможет устроить для нее Эдуард. Он уже заплатил призреваемым в богадельнях, чтобы те разошлись по всем городам и весям Англии, разнося печальную весть о кончине супруги короля, и вскоре по всей стране зазвучат в унисон поминальные колокола, от Винчестера до Эксетера, от Уорика и до Йорка.