Михаил Шевердин - Перешагни бездну

Но прежде чем уйти, он постоял и послушал. В тихих шумах свалившейся в лощину ночи слышалось рокотание далекого водо­пада, звонкие трели ручейков, хруст сухого сена на зубах ло­шадей. И вдруг резануло где-то в груди. Казалось, тонкое вереща­ние исходило из-под камней, низвергнутых с высоты обрыва.

Аюб Тилла и угольщики вслушивались в звуки ночи, и холод­ная дрожь проходила по их спинам.

Они смотрели на каменную могилу, и жалости не было в их сердцах. Слишком уж обманутыми и обиженными чувствовали они себя, слишком долго господин датхо таскал их, мирных людей, по тернистым тропам газавата, кнутом и угрозами заставлял уби­вать, мучить.

Свершилась месть. Жестокая месть в сей жизни и в потусторонеем мире.

Они смотрели и думали о своем. Их лица прятала темнота, и каждый из них остался со своимл мыслями. Они не хотели говорить.

—  А... а он не вылезет? — робко спросил Юнус-кары. — Вы­лезет из земли и... всех нас... Всем нам — конец...

Его слова вывели всех из молчания. Все встрепенулись и за­шевелились.

—  Нет...  Кончился.  Нелегко  помирать  пришлось  его  превос­ходительству Кумырбеку. Но теперь все! Тьфу!

Аюб плюнул на камни, заживо похоронившие Кумырбека, и пошел. Все угольщики тоже сплюнули. Зашаркали по камням шаги, забренчала сбруя взнуздываемых коней.

Стук копыт долго еще отдавался в горах.

На пороге хижины сидел Юнус-кары. Сжимая холодный ствол карабина,  он   судорожно   позевывал.   Временами  он   вздрагивал. Ему мерещились стоны убитых Кумырбеком жертв, проклятия пытаемых, вопли женщин и детей. Зверь был датхо, много ужасных дел было на его совести.

Но то были лишь голоса  ночи. Камни  хранили  молчание.

Джаббар-Бык безмятежно спал, прикорнув тут же на камнях..

Ночь тихо ползла по невидимым во тьме вершинам.

ПОСЛЕДНЕЕ ЛОГОВО

ГНЕВ ПИР КАРАМ-ШАХА

                                     Быки и ослы, несущие свои вьюки,

                                   лучше людей, обижающих своих ближних.

                                                  Саади

                                    Если бы дом можно было построить

                                    с помощью крика, осел каждодневно

                                    строил бы по два дома.

                                                                    Ахикар

Близость тропика Рака в Пешавере очень ощутима. Гости изрядно терпели от горячего дыхания «дракона пустыни, ограничен­ного сводом небес и твердью земного круга».

Хозяин дома, известный бухарский купец Исмаил Диванбеги, в беседах проявлял изощренность и цветистость. Золотые зубы его в улыбке ослепляли. «Блеск слов — завеса мыслей». И Мирза Джалал, известный в Пешавере как Сахиб Джелял, ничем не вы­казывал нетерпения, утирая вновь и вновь выступающий на лбу пот и слушая любезные речи.

— Благоволите  же  расположиться  поудобнее,— хлопотал   Ис­маил Диванбеги. — Наше жилище превратилось сегодня в   при­станище   огненных   джиннов и уподобилось   пышущему   жаром тандыру нашей любезной тетушки Саломат-биби. О, здешние ин­дусские чаппати разве сравнятся с ее бухарскими лепешками! О, жидкая тень здешних деревьев может ли, увы, сравниться с тенью нашего бухарского  карагача — саада?    О, наша незабвенная Бухара!

Речь лилась и лилась. Исмаил Диванбеги изощрялся в любез­ностях, но мало заботился об угощении. Пока ничего, кроме при­торно-сладкого дехлинского шербета, мальчишка-бой на айван не принес. А лепешки тетушки Саломат-биби так и не появились на дастархане.

Суетливый старичок с морщинистой, обросшей похожими на мох волосами физиономией тихонько злословил:

—  У скряги в очаге не разжигают огня, из трубы   скряги не вылетает дым.

Переведя взгляд, Сахиб Джелял посмотрел на мшистого старикашку. Тьфу! Да ведь это впритык, бок о бок, восседает, поджав под себя по-турецки свои босые, все в подагрических шишках ноги, сам Хаджи Абду Хафиз — эмирский Ишик Агаси — Начальник Дверей, он же Главный с Посохом Бухарского Арка еще до­революционных времен. Ишик Агаси вместе с эмиром Сеид Алим-ханом бежал из Бухары и теперь выполнял те же обязанности в Кала-и-Фатту. Но как он попал в Пешавер? Дорога из Кабула не близка, да и беспокойна из-за последних событий и неустройста в Афганском государстве. При столь тщедушном телосложении и почтенных годах далекий путь перенести нелегко. Видно, важные дела принудили господина Ишика Агаси оставить свой посох, свой шелкойый матрасик и почетное место по правую руку от эмирского трона и тащиться за тридевять земель, чтобы выпить бокал дехлийского шербета в саду скупца Исмаила Диванбеги.

Старик Ишйк Агаси слаб глазами и, видно,   не узнал   Сахиба Джеляда — бывшего своего начальника — в прошлом первого визиря и главного советника эмира. А то наверняка раскудахтался бы здесь совсем некстати.

Пеняя на свою ненаблюдательность, Сахиб Джелял рассматри­вал присутствующих, их скучающие бородатые лица   с тусклыми глазами.

Все эти люди себе на уме. Они думают и решают. Действовать и исполнять они предоставляют другим. Но вот «действующих и  исполняющих» почему-то и   нет.   А   Сахиб   Джелял рассчитывал встретить их здесь в доме Исмаила Диванбегн. Полное разочарование!

Счастье всегда во всем сопутствовала СахибуДжеяялу, удача не оставляла его и сейчас. «Всем черный барашек, а мне белый»,— подумал он.

С улицы донесся лошадиный топот. В ворота нетерпеливо за­стучали. Створки распахнулись — и на дорожки тихого сада, не сдерживая галопа, ворвалась кавалькада всадников, судя по оде­янию, воинов гурков. Главный из них осадил коня перед айваноа так резко, что песок и куски дерна полетели в лицо спешившему уже навстречу Исмаилу Диванбеги.

— Сам вождь вождей Пир Карам-шах! — забрызгал слюной в ухо Сахибу Джелялу старый Ишик Агаси.— Приехал! Будет раз­говор. Будет дело.

Все поражало во всаднике — и броская внешность, и высокий зеленый тюрбан с алмазным аграфом, и расшитое золотыми нитями одеяние, и дорогое оружие, и драгоценная сбруя, и седло на коне. Стальные, холодные глаза на обожженном солнцем докрасна лице подавляли, требовали повиновения.

Все на айване поднялись и склонили спины в поклоне.

Легко, по-молодому соскочив с коня, Пир Карам-шах так же легко взбежал по ступенькам на айван.

Еще уводил под уздны коня конюх-саис, еще, гремя оружием и амуницией, спешивались темноликие гурки, а Пир Карам-шах, расположившись на почетном месте, «преградил плотиной власти» поток общепринятых любезностей хозяина и потребовал присту­пить к делам. Пир Карам-шах по-персидски говорил грамматиче­ски слишком правильно, что лишало его речь красок и эмоций. Так докладывают чиновники в канцеляриях о своих чиновничьих делах. Бесцветным голосом он спросил Ишика Агаси: