Приазовье - Николай Дмитриевич Соболев
Сейчас таковых набилось в город просто как собак нерезаных — кавалеристы, пехотинцы, артиллеристы, даже авиаторы беспечно фланировали по Сумской улице и Николаевской площади, в скверах и садах, на бульварах и набережных. Кафе и рестораны, выставившие французским манером столы под зонтики на мостовую, переполняли офицеры, офицеры, тридцать тысяч одних офицеров. Никого не смущало, что блестящая форма на них — императорской армии, их было так много, что среди них терялись и оперные красавцы из Запорожского корпуса Украинской державы, и настоящие хозяева города — немцы.
Найти в этом круговороте Фидельмана оказалось непростой задачей — со знакомой мне старой квартиры он съехал в неизвестном направлении, шататься по социалистическим адресам и явкам в условиях оккупации так себе идея. Зато на следующий день под вокзальными часами образовались Гашек и сопровождающие его лица, вполне успешно преодолевшие границу.
Вникнув в нашу беду, Гашек резонно заметил:
— Не-не, он мог зменить име, а фамилия. А вот привычки неправдоподобне.
— Ну, он среди социалистов крутился.
— Вот в политичких кружах искать надо. Сгромаждени, демонстраци, собрани.
Ради такого дела мы там же, возле управления дороги, накупили харьковских газет и тщательно проверили объявления. Из всего множества событий наиболее интересным признали губернский кооперативный съезд — с демонстрациями и митингами при оккупационном режиме не очень, а съезд мероприятие разрешенное.
Новичков отправили знакомится с городом, Максим остался караулить брата, а мы пробились на съезд благодаря изворотливости Гашека, напору Лютого и старым знакомым из Южно-Русского союза кооператоров, которые почти год назад выкупали урожай у наших коммун. Съезд как съезд, Оперный театр на Рымарской, технические доклады, голосования и никакой политики — по крайней мере, на заседаниях. Зато в кулуарах участники отрывались:
— Помилуйте, Константин Иванович! — буквально вцепился в меня кругленький и упитанный как поросеночек кооператор из меньшевиков, найдя свежие уши. — Какая там «Земля и Воля», ее закрыли сразу!
— С чего бы? — как я помнил, газету контролировали вполне умеренные правые эсеры, причем с заметным украинским оттенком.
— Посчитали слишком радикальной. Да что там эсеры, наш «Голос народа» тоже закрыли!
— Дальше, надо полагать, ввели цензуру?
— Точно так, Константин Иванович! — поросеночек розовел от возмущения. — Губернский староста ввел «временную», якобы для пресечения провокационных и недостоверных слухов!
— Нет ничего более постоянного, чем временное…
— До сих пор газеты выходят с белыми пятнами вместо отчетов! Благонамереннейший «Наш Юг» приостанавливали трижды, редактора в арестную сажали два раза, штрафов накладывали и не упомню сколько!
— А что в других городах? — попробовал я выудить подробности из словоохотливого собеседника.
Он прямо подпрыгивал на месте от возбуждения:
— Да как бог на душу положит! В Купянске все партийные и часть кооперативных помещений опечатаны, члены преследуются, военное положение. В Изюме, напротив, собрания проходят совершенно свободно и даже, верите ли, действует большевицкий комитет! А в Чугуеве снова реакция…
Он захлопнул рот и огляделся — не слыхал ли кто лишнего слова? Но люди вокруг мало обращали внимания на нашу кучку, предпочитая обсуждать в таких же группках более интересные им вещи.
— Но понемногу все нивелируется.
— В какую сторону?
Он посмотрел на меня, как на дурачка:
— Разумеется, в худшую, Константин Иванович. И это, прошу заметить, при немцах, парламентской нации, с их порядком! Страшно представить, что начнется, когда немцы уйдут!
Да, тут упитанный меньшевик прав на все сто.
Оторваться от него удалось только благодаря Гашеку, который принял на себя удар и с глубокомысленным видом слушал поток слов, изредка вставляя ремарки о создании партии умеренного прогресса в рамках законности. Мы же поискали других знакомых и всех осторожно выводили на разговор о прежних временах, стараясь получить хоть какую информацию о Фидельмане. Единственную зацепку дал редактор «Бюллетеня кооперации Юга России», припомнивший, что вроде бы в последнее время Борис вращался среди монархистов, и посоветовал поискать его на завтрашней панихиде.
— Кого-то убили?
Редактор ахнул:
— Вы что, не знаете-с? Все семейство Романовых, в Екатеринбурге-с, большевички на днях расстреляли!
Литургия в Успенском соборе шла уже третий час — служил сам Антоний, митрополит Харьковский. Наконец, из храма вышла процессия в ризах, с хоругвями и свечами, поставили низкий столик и хор затянул песнопение.
— Трисвяте, потим девьяностый псалм, — опознал Лютый. — У церкви спивав, колы малый був. Весь порядок доси памьятаю: ектения, тропари, канон, «З духы праведных» и видпуст.
— Ты бы лучше не хвастался, а крестился.
— Навищо? — вытаращился Сидор.
— Чтоб не выделяться, — и отмахнул знамение сам, заметив, что вся собравшаяся на площади толпа потянула ко лбу сложенные в щепоть пальцы.
Ближе всех к митрополиту стоял высокий генерал при орденах на парадном мундире, рядом еще офицеры с золотыми погонами, аксельбантами, крестами, кое-кто с георгиевскими шашками за храбрость. Но они интересовали нас меньше всего, вряд ли Боря за прошедшие месяцы выбился в полковники. Лютый и я пробирались сквозь толпу, разглядывая каждого подходящего по росту и комплекции, а Гашек стоял в сторонке, изображая место встречи.
Розгу и новичков мы, естественно, не взяли — во первых, какой от них толк, если Борю они раньше не видели, а во вторых, анархисты очень нервно реагировали на «эксплуататоров трудового народа» и вряд ли бы так послушно крестились, как Лютый. Розгу же, который не анархист, мы оставили дома из опасения, что он начнет шарить по карманам. Обстановочка-то самая подходящая — все в экзальтации, смотрят только на амвон или как его там.
— Не бачыв, — коротко доложил Сидор после окончания литургии.
— Я тоже. Значит, сейчас идем в Малый театр на набережную, там тоже разрешенное собрание.
Стоило нам свернуть на Николаевскую, как из улочки слева, той самой, где мы год назад прислонили к теплой стенке Шаровского, вышел молодой франт в чесучовом костюме, канотье и с тросточкой.
И будь я проклят, если это не Фидельман, пусть в бородке и усах.
Франт бросил на нас мимолетный взгляд, его глаза расширились, и он едва заметно качнул головой — туда, мол.
В переулке мы обнялись, и Боря сразу же предложил:
— Нечего стоять на улице, еще патруль припрется. Пошли, я тут заведение рядом знаю.
Летняя веранда пивной «Новая Бавария» нависала прямо над берегом Лопани, ветерок с воды слегка разгонял густую жару. Буквально
