Империя Рюриковичей (V-XVI вв.). Русская экспансия - Сергей Владимирович Максимов

подвалы боголюбовского замка. Все вымели подчистую из княжеских клетей. Ограбили даже мастеров, приглашенных князем ко двору для какого-то важного дела483. Растащив княжескую резиденцию, челядь кинулась потрошить сельскую вотчину князя Андрея.

Сдержанность проявили только зажиточные города. Ростов и Суздаль вовсе остались в стороне от беспорядков – свобода добавляет людям благородства, а городской воздух и достаток делает их умней. Во Владимире грабежи прекратились, не успев начаться. Достаточно было священникам выйти из церкви с иконами в руках, чтобы бросившаяся на улицу толпа образумилась484.

Народ и власть: внутренние противники русского монархизма

Челядь Боголюбского отплатила своему господину лихом за добро. Городские «буржуа» восприняли убийство князя со смирением.

Но как повел себя в дни политического кризиса простой народ? Как отреагировали на смерть «монарха» сельские и ремесленные массы ростово-суздальской земли? Ответ на эти вопросы важен для понимания того отношения, с каким складывающаяся нация великороссов взирала на монархический эксперимент Андрея Боголюбского.

Когда весть о смерти великого князя разнеслась по округе, толпы деревенских смердов бросились вслед за холопами и вместе с ними стали грабить дворец, растаскивать дома княжеских тиунов и посадников. На городских окраинах вышел из повиновения промышленный люд485.

Как сказано в летописи: «И великъ мятеж бысть в земли тои, и велика беда, и много паде головъ, яко и числа нету»486. «Неустройство, смятение господствовали в областях Суздальских». Народ, по меткому выражению Н.М. Карамзина, был как бы обрадован «убиением государя» и влился в густую толпу грабителей и убийц, предаваясь «всякого рода неистовству…»487.

В.Н. Татищев, указывая на причины народного бунта, писал, что великий князь Андрей «возгордел», «в правлении не довольно был прилежен и неосторожен, и в военных походах на Болгар и Новгород доброго распорядка не доставало, более же о ловлях и увеселениях прилежал, для того, может, по смерти как духовные, таки мирские о нем мало сожалели»488.

Казалось бы, Андрей Боголюбский был идеалом для своих подданных – он и набожен, и благотворитель, щедрый для бедных, вдов и сирот; его слуги постоянно развозят по улицам и темницам (!) «мед и брашна» с княжеского стола489. Ну, чем не икона для всеобщего поклонения?

И все же чего-то не хватало простому человеку в этом царстве показного благолепия.

Переселившись в Суздальский край больше по необходимости, чем по доброй воле, бывшие киевские, черниговские, переяславские и смоленские люди нашли здесь совсем не то, что искали.

Переселенцы несли вместе с собой традицию вольной городской жизни и самоуправления, развившуюся к XII в. в Южной Руси. Но оказалось, что правители Севера, заманивая их льготами и фальшивой добротой, не жалуют местное земство; что на восточной окраине русского мира общество в основном делится на господ и рабов; что местные князья уверовали в свою особую политическую миссию и почитали всех вокруг себя низкородными «холопами».

Заговор против Андрея Боголюбского совершили люди из его ближнего круга – высшие аристократы и крупные чиновники, на которых он опирался в своей политике и которым в целом доверял.

Удивительно, но действия знати были поддержаны масштабным бунтом рабов, населявших княжеские вотчины.

Выходит, что антимонархический бунт, вылившийся в массовые убийства и грабежи, созрел и свершился на территории несвободы – в княжеских покоях и холопских деревнях.

Не показатель ли это того, что аристократы и холопы оказались одинаково бесправными перед растущим самодержавием Андрея? Из села Боголюбова и его окрестностей, где царило беззаконие и пренебрежение правами личности, и вырос этот неожиданно мощный социальный протест. Свободное население края не было его инициатором, но поддержало восстание, внутренне ощущая для себя опасность русского монархизма.

Князь-вотчинник с авторитетом верховного властителя

После смерти Андрея Боголюбского его держава просуществовала недолго и вскоре распалась.

Заговорщики разбежались кто куда, спасаясь от наказания и унося награбленное.

Владимир – город, созданный и возвышенный Андреем, – быстро подхватил вирус безволия: «…без князя, в неизвестности о будущей судьбе, не привыкшие действовать самостоятельно», его горожане «не могли ничего предпринять решительного»490. Суздаль затаился, а ростовцы тут же двинули войско на свой бывший пригород, то есть Владимир, и семь недель держали его в осаде, пока городу не удалось найти себе князя-защитника491.

Андрей умер, но идея монархического правления уже не покидала пределов Северо-Восточной Руси.

Шагая по стопам своего отца, Андрей Боголюбский блестяще справился с колонизацией Ростово-Суздальского края. Но вот незадача: окопавшись в верхневолжских лесах и опольях, плотно забив их земледельческим населением, он даже теоретически перестал быть прежним князем – перекати-поле.

Потомок легких на подъем русов, он оказался вдруг собственником колоссальной недвижимости, земельных и человеческих ресурсов, которые привязывали его к месту прочнее железных цепей. Андрей Боголюбский, по определению В.О. Ключевского, превратился в «князя-вотчинника», наследственного оседлого землевладельца492.

Эта метаморфоза закрепилась в родовых генах всех Юрьевичей, которые уже вот-вот переберутся царствовать в Москву. «Этот новый владетельный тип (формулировку, пожалуй, стоит запомнить. – С.М.) и стал коренным и самым деятельным элементом в составе власти московского государя»493.

При Андрее Боголюбском «княжеское старшинство, оторвавшись от места, получило личное значение, и как будто мелькнула мысль придать ему авторитет верховной власти»494.

После Андрея прекратилась беготня князей по уделам. Волости стали терять родовое значение, переходя постепенно в личное достояние. В лице Боголюбского на историческую сцену впервые выступил со своей ролью князь-великоросс, хотя, как подметил В.О. Ключевский, его выступление нельзя было «признать удачным»495.

Была ли политика Андрея Боголюбского «обдуманным началом ответственного самодержавия» или «самодурством», в любом случае его мировоззрение могло сформироваться только в приграничной имперской колонии, где нормы и принципы, пригодные для метрополии, перестают действовать или принимают искаженную форму.

Политические понятия Андрея Боголюбского и его «правительственные привычки» сформировались под воздействием особой среды колониальных городов с «соотношениями и понятиями, которых не знали в старых областях Руси»496.

Почему «самодержавство» Боголюбского не могло укрепиться надолго

Русская правящая корпорация, олицетворявшая собой костяк «киевского государства», в отличие от династий западных империй, не знала централизованной власти. Раздробленность властных полномочий перекочевала из киевской старины в удельный период.

Поэтому в русских землях XII–XIII вв. не могло быть единого законного правителя «с притязаниями на монополию политической власти»497.

Для того чтобы право первородства пустило корни в средневековой Руси, должны были сложиться соответствующие условия. Однако ни знания римского права, ни постоянного дохода от промышленности498, чтобы почувствовать и закрепить свою силу, у русских князей не было. Привычка к семейственности въелась в княжеское сознание, стала традицией и нормой правящего рода.

Князья, как заботливые отцы