Амеде Ашар - В огонь и в воду

— Да!

— Говорил ли он с тобой? Что сказал?

— Четыре или пять слов всего-навсего.

— И куда он делся после этого разговора?

— Пошел принять ванну.

— Ванну? О чем ты толкуешь?

— Я лежал вон там. Появился человек, солдат пополам с лакеем. «Это он!» — сказал мне мальчик. Я ответил: «Молчи и спи». Он понял, закрыл глаза, и мы оба захрапели. Человек прошел мимо, взглянул на меня, потом на дверь, увидел, что никого нет, вынул из кармана ключ, отпер замок, зажег тоненькую свечку и направился вверх по лестнице. Я за ним. Он проник к нам…

— Ловкий малый!

— Ну не совсем: ведь не заметил же, что я шел за ним. Он стал рыться повсюду. Тут я кинулся на него; он хотел было закричать, но я так схватил его за горло, что у него дух захватило; он вдруг посинел, и колени у него подкосились. Он чуть не упал; я взвалил его на плечи и сошел с лестницы. Он не шевелился. Я побежал к реке и с берега бросил его в самую середину.

— А потом?

— А потом не знаю — вода была высокая. Когда я вернулся домой, мальчик убежал со страху.

Коклико и не так бы еще встревожился, если бы видел, как на следующий день шевалье де Лудеак вошел в низкую залу в Шатле, где человек в потертом платье что-то писал, склонившись над столом с бумагами. При появлении шевалье он заложил перо за ухо и поклонился.

— Ну, какие вести? — спросил Лудеак.

— Я говорил с господином уголовным судьей. Тут смертный случай — почти смертный, по крайней мере. Он дал мне разрешение вести дело, как я желаю. Приказ об аресте подписан; но вы хотите, чтобы об этом деле никто не говорил, а с другой стороны, наш обвиняемый никогда не выходит один. Судя по тому, что вы о нем рассказывали, придется дать настоящее сражение, чтобы схватить его. А Бриктайль — человек совсем потерянный, им никто не интересуется; я знаю это хорошо, так как мне приходилось прибегать к его помощи… Легко может статься, что граф де Монтестрюк вырвется у нас из рук свободным и взбешенным.

— Нельзя ли как-нибудь прибрать его?

— Я об этом уже и сам думаю.

— И придумаете, господин Куссине, наверняка придумаете! Граф де Шиври желает вам добра и уже доставил вам ваше теперешнее место; он знает, что у вас семья, и поручил мне передать вам, что он будет очень рад помочь замужеству вашей дочери.

Лудеак незаметно положил на стол, между бумагами, сверток, который скользнул без шума в карман толстого человека.

— Я знаю, знаю, — сказал он растроганно, — я ведь все готов сделать, чтобы услужить такому достойному господину. Я поручил одному из наших агентов, самых деятельных и скромных, заглянуть в его бумаги.

— В бумаги графа де Монтестрюка? В какие бумаги?

— Что вы смотрите на меня таким удивленным взором, шевалье? У каждого есть бумаги, и достаточно двух строк, написанных чьей-нибудь рукой, чтобы найти в них, с небольшой, может быть, натяжкой, повод к обвинению в каком-нибудь отравлении или даже в заговоре.

— Да, это удивительно!

— К несчастью, тот именно из моих доверенных помощников, который должен был все исполнить в прошлую ночь и явиться ко мне сегодня утром с докладом, куда-то исчез.

— Вот увидите, что они с ним устроили что-нибудь очень скверное!

— Тем хуже для него! Мы никогда не заступаемся за неловких. Мы не хотим, чтобы публика могла подумать, что наше управление, призванное защищать жителей, имеет что-нибудь общее с подобным народом.

— Я просто удивляюсь глубине вашего ума, господин Куссине.

Куссине скромно поклонился и продолжал:

— Тогда граф, наверно, припрячет свои бумаги… Всего лучше было бы устроить ему какую-нибудь засаду.

— Он осмелился бы сопротивляться…

— И наши люди получили бы законное право на оборону…

— Ах! Если бы у меня был хоть кусочек письма любимой им особы — в его лета ведь всегда бывают влюблены, — я сумел бы завлечь его на какое-нибудь свидание, и тогда ему трудно было бы улизнуть от меня…

— Да, но ведь еще нужно, чтобы она написала, эта необходимая вам особа!

— О нет! У нас такие ловкие писцы, что незачем и беспокоить!.. Вот только образца нет…

— Только за этим дело? Да вот у меня в кармане есть стихи герцогини д’Авранш, которые я взял у нее, чтобы списать копию.

— А! Героиню зовут герцогиня д’Авранш? Есть еще другое имя — Орфиза де Монлюсон, кажется? Черт возьми!.. Покажите мне стихи.

Лудеак достал бумагу, Куссине развернул ее и прочитал.

— Хорошенькие стихи, — сказал он, — очень мило написаны!.. Больше мне ничего не нужно. А вот и подпись внизу: Орфиза де Монлюсон… Отлично! Теперь можете спать спокойно; он у меня в руках.

— Скоро?

— Я прошу у вас всего два дня сроку.

Через день, вечером, к Гуго подошел маленький слуга с угрюмым лицом и подал ему записку, от которой пахло амброй.

— Прочитайте поскорее, — сказал посланный.

Гуго развернул записку и прочитал следующее:

«Если графу де Монтестрюку угодно будет пойти за человеком, который вручит ему эту записку, то он увидит особу, принимающую в нем большое участие и желающую сообщить ему весьма важное известие. Разные причины, которые будут объяснены ему лично, не позволяют этой особе принять его у себя; но она ожидает его сегодня же вечером, в десять часов, в небольшом домике на улице Распятия, напротив церкви Святого Иакова, где она обыкновенно молится. Орфиза де М…».

— В девять часов!.. А теперь уж девятый! Бегу! — воскликнул Гуго, целуя записку.

— Куда это? — спросил Коклико.

— Вот, посмотри…

— На улицу Распятия, и герцогиня д’Авранш назначает вам там свидание?

— Ведь ты сам видишь!

— И вы воображаете, что особа с таким гордым характером могла написать подобную записку?

— Как будто я не знаю ее почерка! Да и подпись ее! И даже этот прелестный запах ее духов, по которому я узнал бы ее среди ночи в толпе!

Коклико только почесал ухо, что обычно делал, когда что-нибудь его беспокоило.

— Вот если бы внизу была подпись принцессы Мамиани, я бы этому скорее поверил… Но гордая герцогиня д’Авранш!.. Как хотите, а я на вашем месте ни за что не пошел бы на это свидание.

— Что ты? Заставлять ее дожидаться! Да разве это возможно?.. Я бегу, говорю тебе.

— Если так, то позвольте нам с Кадуром пойти за вами.

— Разве ходят на свидание целой толпой?

Гуго сделал знак маленькому слуге идти вперед и последовал за ним с полнейшей беззаботностью.

— Ну, я думаю, что его не следует терять из виду, — объявил Коклико. — Пойдем, Кадур.

— Пойдем.

В это время года ночь наступала рано. Париж тогда не везде освещался фонарями. Все лавки были заперты. Густая тень падала от крыш на улицы. Гуго и посланный за ним слуга шли очень быстро. Коклико и Кадур, опасаясь быть замеченными, едва за ними поспевали. Но, к счастью, на Гуго было светлое платье, и они не теряли его из виду.