Редьярд Киплинг - Ким

— Когда я впервые имел дело с сахибами, а это случилось, когда полковник Соада-сахиб был губернатором форта Абацай я с досады затопил базарную площадь, — признавался Махбуб Али Киму, набивавшему трубку под деревом, — я не знал, насколько они глупы, и сердился. Так, например, — и он рассказал Киму историю, случившуюся из-за одного совершенно невинного выражения. Ким корчился от смеха.

— Но теперь, — он медленно выпустил дым, — я понял, что они такие же, как и все другие люди. Они умны в некоторых отношениях и очень глупы в других. Очень глупо говорить не то слово, которое нужно, чужестранцу. Сердце, может быть, и чисто, но как чужой человек может знать, что его не хотели обидеть? Он, по всей вероятности, скорее станет искать истины с кинжалом в руках.

— Верно. Истинная правда, — торжественно сказал Ким. — Например, говорят о кошке, когда женщина рожает ребенка. Я сам слышал это.

— Поэтому тебе, в твоем положении, особенно следует помнить, как себя держать в обоих случаях. Среди сахибов никогда не забывай, что ты сахиб; среди народов Индостана всегда помни, что ты… — Он замолчал со смущенной улыбкой.

— Что я такое? Мусульманин, индус, джайн или буддист? Это орех, который трудно раскусить.

— Ты, несомненно, неверующий и потому будешь осужден. Так говорил мой закон, или, кажется, что так. Но ты также мой маленький Всеобщий Друг, и я люблю тебя. Так говорит мое сердце. Вопрос о верах похож на вопрос о лошадях. Умный человек знает, что лошади хороши, что они всегда могут принести прибыль; а что касается меня, то хотя я хороший суннит и ненавижу шиитов, я думаю то же о всех верах. Ясно, что кобыла из Каттивара, взятая с песчаных мест своей родины и перенесенная на запад от бенгальских поселений, ни даже балкский жеребец (а нет ничего лучше этих лошадей, если только они не слишком тяжелы) не имеют никакой цены в больших северных степях в сравнении с теми белоснежными верблюдами, которых мне доводилось видеть. Поэтому я и говорю в душе — веры похожи на лошадей.

— Но мой лама говорил совсем другое.

— О, он первый мечтатель и сновидец. Сердце мое немного гневается на тебя, Всеобщий Друг, за то, что ты придаешь такую цену малоизвестному человеку.

— Это правда, хаджи. Но я вижу, чего он стоит, и меня влечет к нему.

— А его к тебе. Сердца похожи на лошадей. Они приходят и уходят без удил и шпор. Крикни-ка Гулю Шерхану, чтобы он крепко держал гнедого жеребца. Я не хочу драк между лошадьми на каждой стоянке. А соловая и вороная будут одеты в путы… Ну, теперь слушай. Для успокоения твоего сердца тебе необходимо видеть ламу?

— Это одно из условий моего договора, — сказал Ким. — Если я не увижу его или если его отнимут у меня, я уйду из «мадрисса» в Нуклао и, раз я уйду, кто найдет меня?

— Это правда. Ни одного жеребенка не держат так на свободе, как тебя. — Махбуб покачал головой.

— Не бойся. — Ким говорил так, как будто мог исчезнуть в любую минуту. — Мой лама сказал мне, что придет повидаться со мной в «мадрисса».

— Нищий со своей чашей в присутствии молодых сахиб…

— Не все там сахибы! — прервал его Ким с резким смехом. — У многих из них глаза посинели, а ноги почернели от крови низшей касты.

И Ким начал родословную, которую мы не станем приводить. Он, не горячась, выяснил этот вопрос, все время жуя кусок сахарного тростника.

— Всеобщий Друг, — сказал Махбуб, передавая мальчику трубку, чтобы он вычистил ее. — Много я встречал мужчин, женщин и мальчиков, немало сахибов. Но никогда, во все дни моей жизни, не встречал такого дьяволенка, как ты.

— Почему же? Ведь я всегда говорю тебе правду.

— Может быть, именно поэтому; потому что этот мир опасен для честных людей. — Махбуб Али поднялся с земли, надел пояс и пошел к лошадям.

— Или продаю ее.

Что-то в тоне его голоса заставило Махбуба остановиться и обернуться.

— Это что еще за чертовщина?

— Восемь анн — тогда расскажу, — усмехаясь, проговорил Ким. — Это касается твоего спокойствия.

— О шайтан! — Махбуб дал деньги.

— Помнишь дельце воров во тьме, там, в Умбалле?

— Так как они покушались на мою жизнь, то не совсем забыл. Ну что же?

— Помнишь Кашмирский караван-сарай?

— Сейчас надеру тебе уши, сахиб!

— Не нужно, патан. Только второй «факир», которого сахибы отколотили до бесчувствия, был тот, кто рылся в твоих вещах в Лагоре. Я видел его лицо, когда его подымали на машину. Тот самый человек.

— Отчего ты не сказал мне этого раньше?

— О, его посадят в тюрьму, и он будет безопасен на несколько лет. Не следует сразу говорить многое. К тому же мне тогда не нужно было денег на сладости.

— Аллах Керим! — сказал Махбуб Али. — Продашь ты также в один прекрасный день и мою голову, если это тебе вздумается!..

Ким будет до самой смерти помнить длинное, неторопливое путешествие из Умбаллы через Калку и лежащие вблизи Пинджорские сады в Симлу. Внезапный подъем воды в реке Гуггер унес одну из лошадей (конечно, самую ценную) и почти утопил Кима среди бурно вздымавшихся волн. Дальше на дороге лошади разбежались в паническом страхе перед слоном, принадлежавшим правительству, а так как они были в очень хорошей форме благодаря тому, что могли вдоволь кормиться, то потребовались сутки с половиной, чтобы собрать их. Потом встретили Сикандер-хана, шедшего на юг с непроданными норовистыми лошадьми — остатками его табуна, а так как в мизинце Махбуба Али было больше уменья обходиться с лошадьми, чем у Сикандер-хана со всеми его помощниками, то, понятно, что Махбуб Али купил двух самых злых, а это потребовало восьми часов деятельных дипломатических переговоров и бесчисленного количества табака.

Но все это было сплошным восторгом — дорога, где приходилось то подыматься в гору, то опускаться в воду, то огибать вершины; сияние утренней зари над отдаленными снегами; ряды развесистых кактусов на каменистых склонах гор; голоса тысячи водяных потоков; болтовня обезьян; торжественного вида деодоры, подымающиеся один над другим с опущенными ветвями; долины, расстилающиеся вдали под ними; беспрерывный звук рогов и дикая скачка лошадей, заслышавших их призыв; остановки для молитвы (Махбуб был очень религиозен и исполнял все омовения и молитвенные возгласы, когда у него хватало на это времени); вечерние конференции на местах отдыха, когда верблюды и быки степенно жевали жвачку, а тупоумные погонщики рассказывали дорожные новости, — все это западало в душу Кима.

— Но когда окончатся пение и танцы, то наступит время полковника-сахиба, а это не так сладко, — сказал Махбуб Али.

— Прекрасная страна, самая красивая страна этот Индостан, а страна Пяти Рек[13] еще красивее, — почти пропел Ким. — Я опять пойду в нее, если Махбуб Али или полковник подымут на меня руку или ногу. Когда уйду, кто найдет меня? Взгляни, хаджа, что это? Город Симла? Аллах, что за город!