Евгения Яхнина - Жак Отважный из Сент-Антуанского предместья

Он сразу как-то обмяк, во всём его облике появилось что-то жалкое и униженное. Съехавший набок берет придавал его лицу какое-то комическое выражение. Куда вдруг исчезла его спесь!

— Мы хотим знать правду! Говори же! — И Жак снова схватил его с силой за плечо.

— Он погиб в Бастилии! — с трудом вымолвил Бианкур.

— Когда?

— Давно, давно… Он погиб давно… — скороговоркой ответил Бианкур. — Я сожалею, раскаиваюсь…

— Ах, так?! Значит, ты в самом деле Робер Пуайе, предатель и доносчик! — И хотя Пуайе вызывал у Жака физическое отвращение и ему было противно прикасаться к нему, он ещё крепче вцепился в его плечо.

— Это было так давно! Теперь я сожалею, раскаиваюсь… — лепетал Пуайе.

— Убирайся! — с презрением крикнул Жак и с силой отбросил от себя Робера.

Из кармана предателя выпал на землю небольшой кинжал в ножнах, украшенных драгоценными камнями.

— Так ты не только предатель и трус! Ты ещё и убийца! Убийца исподтишка! Не зря ты носишь с собой кинжал! — гневно прошипел Жак и снова крикнул, сжав кулаки: — Убирайся поскорей! Я за себя не отвечаю!

Не дожидаясь дальнейших угроз, Пуайе пустился наутёк.

Шарль наклонился, поднял обронённый им кинжал и протянул другу.

— Возьми, может, пригодится…

— Зачем я его отпустил?! Но я не мог… «Вдвоём на одного», как он это сказал, у меня руки опустились. А у него-то кинжал за пазухой!.. Нет, надо было его убить!

— Убить человека? Неужели ты…

— А разве Гамбри не убили? Честного, справедливого, мужественного? Этот Пуайе — негодяй! Сколько преступлений на его совести! И, может быть, не одно убийство!.. Недаром он задумал удрать в Англию…

Взволнованные, друзья не заметили, как, свернув дважды, подошли близко к самой Сене.

И вдруг… Кто бы поверил! Навстречу им двигалась фигура всё того же Пуайе-Бианкура.

— Смотри, опять он!

— Послушай, Жак, а если он нам солгал? Вдруг Фирмен жив и вовсе не в Бастилии, а где-нибудь в другом месте. Давай спросим….

Погружённый в свои мысли, Бианкур увидел друзей, только когда они оказались шагах в двадцати от него. Он сделал какое-то странное движение — не то хотел броситься на них, не то схватить что-то.

«У них кинжал! Я сам его дал им в руки! — с ужасом подумал Пуайе. — Бежать! Бежать!»

Боясь повернуться спиной к друзьям, чтобы они не напали на него сзади, он стал пятиться к реке.

— Трус! — крикнул с презрением Жак.

Бианкур продолжал отступать, хотя ни Шарль, ни Жак не думали его преследовать.

— Осторожно, там вода… Упадёте! — невольно вырвалось у Шарля.

Но его предупреждение опоздало, а может быть, потрясённый, испуганный Робер не слышал его. Так ли, иначе ли, только он рухнул прямо в Сену. При падении он зацепился за одинокий куст, росший у края воды, и на какие-то короткие секунды повис на нём, пытаясь удержаться. Но тут же сорвался и исчез в зеленовато-серой воде.

Шарль окаменел.

Жак, взволнованный не меньше Шарля, повинуясь бессознательному порыву, ринулся к воде, чтобы прыгнуть в неё и спасти утопающего, но вдруг остановился у самого края. За короткую минуту в его голове пронёсся целый рой мыслей: «Тонет! Пойдёт ко дну! Спасти! Помочь! Кому — убийце Фирмена?»

— Этот человек утонул!.. — заикаясь, пролепетал Шарль.

— Человек? Нет, предатель! — сказал тихо Жак. — И он сам вынес себе приговор!

Жак, потрясённый, вбежал к Бабетте, которая сидела за рукоделием. Он чувствовал необходимость рассказать ей поскорей о смерти Робера, объяснить ей, а может быть, и самому себе, как всё произошло.

— Что бы ты сказала, Бабетта, если бы я… убил человека?

— Ты, Жак? Ты?

Бабетта побледнела, её лицо сразу осунулось, потемнело.

— Понимаешь, Бабетта, я не совсем убийца, сам я никого не убил, не ранил. Но всё-таки человек погиб из-за меня. И, кажется, я об этом не жалею…

И Жак рассказал во всех подробностях о встрече с Робером на набережной Сены.

— Вода была такая зелёная, зелёная… Мне кажется, я её вовек не забуду! — закончил свою исповедь Жак.

По мере того как Жак говорил, лицо Бабетты прояснялось.

— Нет, Жак, ты не убийца! Я не знаю, как это сказать по-учёному. Господин Адора, может, рассудил бы по-иному, как велит закон, на то он и адвокат. Я же говорю так, как подсказывает мне сердце. И думается мне, отец Поль — он добрый и справедливый, — наверное, как и я, отпустил бы тебе твой грех. Да грех ли это? Я сердцем чувствую, что Робер сделал много зла, так много, что ты, может, и не представляешь. Подумай, ведь он убил и Эжени, отнял у неё её любовь. Это тоже смертный грех… Нет, нет, я говорю не то, хотя чувствую правильно…

— Бабетта! Ты удивительная, ты чудесная! — Больше слов Жак не нашёл. «Я люблю её! — думал он восхищённо. — Теперь я знаю, что люблю! И ничто на свете мне не страшно!»

Глава двадцать четвертная

Цена одной куропатки

В последнее время бабушка Маргарита Пежо Стала заметно стариться. Месяц за месяцем, год за годом, — глядишь, девяносто девять стукнет, а там и все сто. Но нет, плоха нынче стала Маргарита Пежо, не дотянет, видно, до ста, а в чём её хворь — неизвестно. По-прежнему властвует над всем домом. Если самой тяжело выполоть грядку, подвязать высокую лозу, сейчас же позовёт Мишеля или Клементину и распорядится, как и что сделать. А когда приспеет время сдавать налоги, не спускает глаз с Мари или Андре, боясь, чтобы те чего-нибудь не напутали и не переплатили лишнего сантима в пользу милостивого нашего короля. Но стала часто задумываться Маргарита, а этого с ней никогда прежде не бывало.

Окликнет вдруг Мари, которая снимает гусениц с яблони, и спросит:

— Мари, какой у нас сегодня месяц?

— Июнь, матушка, — отвечает Мари и не удивляется.

Мать часто задаёт ей теперь вопросы, которых, казалось бы, и задавать не к чему.

— А число какое?

— Второе, матушка.

— А год?

— Тысяча семьсот восемьдесят девятый. — Мари и тут не удивляется.

— А много времени уже прошло с тех пор, как уехал Жак?

— Да уж год с лишком, — отвечает мать Жака.

— Скучно без него! Что-то давно от него не было вестей. — Бабушка произносит эти слова совсем тихо, словно сама с собой разговаривает.

Мари кажется, что она при этом вздыхает. Но Мари не поддерживает разговора. Она крестьянка и с детства знает, что тоска по сыну, боль от разлуки с ним — это дело не для деревни. Там, в городе, живут какие-то другие люди, они хотя тоже французы, но у них есть досуг тосковать да задумываться. А если у тебя когда и защемит сердце от тоски по старшенькому, помни, что там ему лучше, сытнее, а здесь без него одним ртом меньше.