Александр Дюма - Жозеф Бальзамо. Том 2

— Вы хотите сказать, герцог, что вы бодры?

— Я хочу попросить у вашего величества еще одной милости после той, какую король уже соблаговолил мне оказать; у одного моего доброго друга, давнего слуги вашего величества, есть сын, который служит в тяжелой кавалерии. Это весьма достойный молодой человек, но он беден. От августейшей принцессы он получил патент капитана, но получить роту не может.

— Эта принцесса — моя дочь? — осведомился король, обернувшись к дофине.

— Да, государь, — ответствовал Ришелье, — а отец молодого человека зовется бароном де Таверне.

— Мой отец! — невольно вскрикнула Андреа. — Филипп! Вы просите роту для Филиппа, ваша светлость?

И в ужасе от того, что нарушила этикет, Андреа отступила на шаг, покраснев от стыда, и молитвенно соединила руки.

Король обернулся, любуясь румянцем и смущением девушки; затем он устремил на Ришелье благосклонный взор, открывший старому царедворцу, как кстати пришлась его просьба, представлявшая его величеству столь удобный случай.

— В самом деле, — заметила дофина, — этот молодой человек очарователен, и я просто обязана способствовать его продвижению. Как несчастны принцы! Бог, наделяя их доброй волей, отнимает у них память или разумение; как же я не подумала, что этот юноша беден, что пожаловать ему эполеты недостаточно, что следовало еще дать ему роту!

— Ах, откуда вашему высочеству было знать?

— О, я знала, — поспешно подхватила дофина с жестом, напомнившим Андреа такой скудный, бедный и все-таки такой любимый дом ее детства, — да, я знала, но решила, что сделала все, что требуется, пожаловав господину Филиппу де Таверне чин. Не правда ли, мадемуазель, ведь его зовут Филиппом?

— Да, сударыня.

Король обвел взглядом все эти лица, такие благородные, такие открытые; потом взгляд его задержался на лице Ришелье, которое также осветилось великодушием, передавшимся ему, несомненно, от его августейшей соседки.

— Ах, герцог, — вполголоса сказал король, — я, кажется, поссорюсь с Люсьенной.

И тут же прибавил, обращаясь к Андреа:

— Скажите, мадемуазель, вас это порадует?

— О, государь, — пролепетала Андреа, молитвенно сложив руки, — умоляю вас!

— В таком случае дело слажено, — изрек Людовик XV. — Герцог, выберите роту получше для этого бедного юноши, а я, если патент еще не оплачен и пост вакантен, внесу деньги.

Этот великодушный поступок обрадовал всех присутствующих; королю он подарил небесную улыбку Андреа, герцогу Ришелье — благодарность из ее прелестных уст, от которых, будь он помоложе, он потребовал бы и большего, потому что был скуп и честолюбив.

Один за другим появлялись гости; среди прочих пожаловал кардинал де Роган, усердно посещавший дофину с тех пор, как она поселилась в Трианоне.

Но король весь вечер осыпал милостями и благосклонными словами только Ришелье. Он даже позволил маршалу сопровождать его, когда простился с дофиной, собираясь возвращаться в свой Трианон. Старый царедворец последовал за королем, дрожа от радости.

Покуда его величество с герцогом и двумя офицерами возвращался темными аллеями к себе во дворец, дофина отпустила Андреа.

— Вам нужно написать в Париж об этой доброй новости, — сказала ей принцесса, — можете идти, мадемуазель.

И девушка вслед за лакеем, несшим фонарь, пересекла эспланаду, отделявшую службы от Трианона.

Чуть впереди нее от куста к кусту скользила в листве тень, горящими глазами ловившая каждое движение девушки: то был Жильбер.

Когда Андреа добралась до крыльца и начала подниматься по каменным ступеням, лакей вернулся в передние Трианона.

Тогда Жильбер в свой черед проник в вестибюль, прокрался во двор, где находились конюшни, и по маленькой лесенке, напоминавшей приставную, вскарабкался к себе в угловую мансарду, расположенную напротив окон спальни Андреа.

Оттуда ему было видно, как Андреа кликнула горничную г-жи де Ноайль. Но едва девушка, чья комната выходила в тот же коридор, вошла в спальню Андреа, как между вожделеющим взором Жильбера и предметом его желаний, подобно непроницаемой пелене, опустилась штора.

Во дворце остался только кардинал де Роган, который с удвоенным пылом рассыпал перед дофиной любезности, на которые она отвечала довольно холодно.

Наконец прелат испугался, не слишком ли он назойлив, тем более что дофин удалился к себе. Поэтому он откланялся, уверив ее королевское высочество в своем глубочайшем и нежнейшем почтении.

Когда он уже садился в карету, к нему подошла горничная дофины и просунулась в глубь экипажа.

— Вот, — сказала она.

И протянула ему шелковистую бумажку, от прикосновения к которой кардинал вздрогнул.

— Вот, — повторил он поспешно, вкладывая в руку женщины увесистый кошелек, в котором, судя по всему, содержалась приличная сумма.

Кардинал, не теряя времени, велел кучеру гнать в Париж, а на заставе, мол, он скажет, куда ехать дальше.

Всю дорогу он в темноте кареты ощупывал то, что было завернуто в бумажку, и целовал ее, словно упоенный любовник. На заставе он приказал:

— На улицу Сен-Клод.

Вскоре он уже шел по таинственному двору и входил в небольшую гостиную, где ждал Фриц, молчаливый страж и посредник.

Бальзамо заставил себя ждать четверть часа. Наконец он появился и в оправдание сослался на поздний час: он, дескать, уже не рассчитывал на посетителей.

В самом деле, время близилось к одиннадцати вечера.

— Вы правы, господин барон, — сказал кардинал, — и я приношу вам свои извинения за беспокойство. Но помните, вы сами сказали мне когда-то, что, мол, если мы желаем проникнуть в некие тайны…

— То для этого требуются волосы особы, о которой мы тогда толковали, — перебил Бальзамо, успевший заметить бумажку в руках у простодушного прелата.

— Вот именно, барон.

— И вы принесли мне ее волосы, сударь. Превосходно.

— Вот они. Как вы думаете, смогу я получить их обратно после опыта?

— Если не понадобится их сжечь. А в этом случае…

— Конечно, конечно, — подхватил кардинал. — Но в конце концов, я сумею раздобыть другие. Вы скажете мне свое суждение?

— Сегодня?

— Вы же знаете, я нетерпелив.

— Сударь, сперва надо попробовать.

Бальзамо взял прядку и стремительно поднялся в комнату к Лоренце.

«Итак, сейчас я узнаю тайну этой монархии, — говорил он себе по дороге, — сейчас я проникну в скрытый замысел Господа».

И прежде чем отворить таинственную дверь, он прямо через стену погрузил Лоренцу в сон. Поэтому молодая женщина встретила его нежным поцелуем. Бальзамо с трудом высвободился из ее объятий. Трудно сказать, причиняло несчастному барону горшие муки — упреки, которыми осыпала его красавица итальянка, когда бодрствовала, или ее ласки, когда она спала.