Волхв - Сергей Геннадьевич Мильшин

наша она. Наша бы своих не мучила, как врагов. В подвалах людей режут, сёла жгут, как будто в них хазары обитают, ведунов до пояса рубить велят. А что они плохого делают? Только то, что людей лечат, да обычаи наши блюдут. Те, которые ещё пращуры наши Даждьбог да Перун установили. Знать, кому-то они помешали. Вместе с нами, русичами. Ну не нравится им, что вольно живём, никому дань не платим, рабов не держим. Своих в обиду не даём. Точнее, не давали, – он глубоко вздохнул. – Вот через это нас, я так понимаю, сничтожить и хотят. Мешаем мы им.

– А кому им?

– Кому-кому… Им! Точнее не скажу, не знаю. Да и никто не знает. Но, думаю, есть такие. И не добра они нам хотят, а погибели, через смирение. Когда ж такое было, чтобы правую щёку наши прадеды подставляли, ежели их, значится, по левой? Наоборот, сразу в ответку били. Только потому мы на свет и народились и живём до сих пор и деток растим, что не дали они слабину. А то бы желающих много нашлось нас обидеть. Не правильно это, словами всё сказать не могу, а душа плачет за родичей. Ведь насильно заставляют греческую веру принять. А по ней мы получаемся не вольные люди, а рабы. Так?

– Ну так. – Смагин чувствовал глубокую правоту перевозчика, но ум сопротивлялся. Не хотелось признавать то, во что веровал с детства. Староверы говорят – греческая вера чужая и злая. Но Христос же не учил злу, о добре проповедовал. Он видел поступки того же Никифора, часто осуждая в душе, но думал, это просто человек плохой, а то, что несёт людям, то верное, хорошее. Ведь в церкви на проповеди поп говорил очень правильные слова про добро, про смирение. Смирение! И то, что он раб Божий, не вызывало отторжения ранее. Действительно, кто Смагин такой по сравнению с Господом, червь, да и только. И только сейчас, слушая горячие слова Верослава, сапожник впервые задумался, что, может, и правда, не всё в греческой вере русскому человеку подходит.

– Получается, нас в рабство продали, а нашего мнения на то не спросили, – продолжал перевозчик рассудительным и твёрдым голосом. – Что это, как не предательство? Князья да бояре продали нас, внуков Даждьбога, гуртом попам, а мы и не вякни. Да когда ж такое видано было, чтобы вольного человека свои же взяли за шиворот да на невольничий рынок свели, как скота безропотного. А нам, значится, только мычать разрешили, да и то тихохонько, что б никто не слышал.

Поднявшись, Смагин перевернул сапоги другим боком к костру. Вода в котелке покрылась мелкими пузырьками, закипая. Верослав извлёк из котомки пучок сухих трав, среди которых Смагин разглядел и какие-то корешки. Кинув в воду, достал туесок.

– Каша осталась, почти и не поел, – плотней прижав берестяную крышку, поставил туесок поближе к костру. И поднял глаза. – Ты не дал.

– Как я?

– Да как? Смотрю, повёл дружинников прямо к рыси в гости. Давно она там живёт, я иной раз подкармливал. А недавно котята у кошки народились. Ну, думаю, похоже, знает куда идёт. Откуда узнал-то?

– Да я не знал, повезло просто.

– Нет, брат. Просто так Боги никому не помогут. Значитца, на твоей они стороне. Вот и подсказали путь. Просил же их помочь?

– Просил.

– Ну вот, видишь. А говоришь, случайно. Чего хоть искали-то?

– Книги. Я им сказал, что здесь где-то закопал.

– А книг здесь нет?

– Нет, конечно. Они у хорошего человека схованы.

– Уважаю. Что хоть за книги?

– Хорошие, про славные дела наших предков. Я их из костра вытащил. Никифор объявил старые книги дьявольскими и спалил на площади. А я успел две вытащить.

– А кто-то увидел и доложил, так?

– Похоже, так, – повесив голову, Смагин впервые задумался о том, кто бы это мог быть. По всему выходило, что любой мог, даже Куча Мамин. Но в такое верить не хотелось. Он тряхнул густой шевелюрой, отгоняя грустные мысли.

– Теперь таких, которые даже на брата свово готовы напраслину возвести, всё больше и больше, – гудел голос перевозчика. Он наклонился вперёд, заглядывая в приоткрытый туесок. – Люди сильно переменились. Наши деды говорили: «Раньше люди были божики, мы – уже тужики, а после нас родятся пыжики». Как в воду смотрели. Готова каша. На ложку.

Смагин, принимая грубо выструганный инструмент, вспомнил родичей из Коломен, где почти все ели похожими ложками:

– Не все переменились, в сёлах по-прежнему по старой правде живут.

– То так, – не стал спорить с ним Верослав. – Надолго ли? Если в леса на севере они не суются, то тут, под городами, скоро всех под одну гребёнку причешут. А ты про какое село говорил-то?

– Про Коломны.

– Хорошее село. Родичи там, что ли?

– Родичи.

– Ну, давай, помолимся перед трапезой.

Русичи опустили головы, и каждый зашептал слова молитвы. Смагин перекрестился, Верослав положил на чело руницу. Морщась от налетевшего дыма, бросил в костёр щепотку каши – Яриле. Ложки с глухим стуком встретились в туеске.

После горячего и необыкновенно вкусного, как показалось Смагину, чая, начали укладываться. Достав из котомки запасной мятль, перевозчик кинул его Смагину, уже подмерзавшему в одной рубахе. Клёнка, благодарно кивнув, закутался. Оглянувшись, он присмотрел подходящее место для ночлега между двух мощных сосновых корней, уходящих в песок берега. С выдохом облегчения прилёг на тёплую землю. Поерзав, подтянулся головой на шершавый корень. Жестковато, но терпимо. С другой стороны сосны расположился Верослав. Тревожно шумел лес, где-то в глубине чащи ухал филин, потрескивали догорающие головёшки в костре. Прежде чем позволить Дрёме взять над собой власть, Клёнка поинтересовался у соседа:

– Что завтра будем делать? Мне, наверное, в Коломны надо. Дорогу только не знаю.

– Утро вечера мудренее. Завтра обсудим, – вяло отозвался тот.

Клёнка согласно промолчал.

Поднялись на рассвете. Туман заливал густую тёмную реку. Было зябко и как-то неспокойно. Что-то тревожило Смагина, он никак не мог сообразить что. Верослав, собирая котомку, вытягивал шею, прислушиваясь. Похоже, ему тоже было не по себе. Наконец, он не выдержал.

– Клёнка, давай-ка поторопимся, что-то у меня на душе неспокойно, как бы наши друзья за нами вслед не пустились.

– Мне тоже не по себе как-то.

Пристально глянув на товарища, Верослав решительно закрепил на поясе рядом с ножом топор:

– Видишь, даже ты, гражданин, что-то такое чуешь. Значится, идуть за нами. Потопали быстрее, пока гости не заявились.

Уже опуская за спиной ветку, Смагин услышал подозрительный плеск на скрытой туманом реке. Может, сом, а может, весло. – Он прибавил шагу,