Великая охота на ведьм. Долгое Средневековье для одного «преступления» - Людовик Виалле

и мужского, участвовала в процессе доминирования мужчин над женщинами. Охота на ведьм наглядное тому свидетельство; кроме того, она является предметом преимущественного изучения, позволяющего присоединить историю идей и моделей к истории общественных реальностей, следовательно, мимоходом выстроить историю формирования норм. Однако основным условием является определение принадлежащего гендеру места в Истории, места наибольшей структурной дифференциации обществ, хотя это место и не единственное.

Есть территории, где большинство обвиняемых в ведовстве составляли мужчины, или, как в Бургундии и регионах, где располагались суды, подведомственные Парижскому парламенту, соотношение между мужчинами и женщинами являлось примерно одинаковым. Так, в корпусе из 97 писем о помиловании и постановлений Парижского парламента, собранном Пьером Брауном и относящемся к XIV–XV векам, число упомянутых колдунов и ведьм примерно одинаково («Колдовство в письмах о помиловании»*). Территория Швейцарии, где проходили первые процессы, предлагает весьма неоднозначный итог: на берегах озера Леман и в Вале в период с 1430 по 1450 год среди обвиненных в колдовстве женщин оказалось меньше, чем мужчин (40 мужчин и 25 женщин в Веве в 1448 г.); в XV веке приблизительно такое же соотношение мы видим в кантоне Во (примерно треть обвиняемых); в других местах баланс нарушается: например, в Люцерне между 1398 и 1551 годом 91 % из 76 обвиняемых были женщины – прежде всего пожилые, вдовы или целительницы, – представшие перед судом с судьей-мирянином во главе (С. Бургхартц «Охота на ведьм или охота на женщин?»*). И такой процент не является единичным: в архивах парламента Тулузы за 1444–1483 год сохранились имена 99 ведьм и только шести колдунов; двигаясь дальше, в Страну Басков, а также в Ланды и Беарн, Николя Герси находит 145 ведьм и всего 11 колдунов.

Среди факторов, объясняющих изобретение преступления ведовства, называли борьбу с еретиками. Как подчеркивает Катрин Утц Тремп, в начале охоты этот факт, похоже, сыграл в пользу более равномерного распределения жертв между мужчинами и женщинами: там, где предполагали большое количество еретиков, как, например, в романской Швейцарии, практикующие ведовство не являлись главными жертвами. На примере Дофине, где охота началась достаточно рано, видно, как на протяжении XV века количество женщин среди обвиняемых явно возрастает: во время гонений второй четверти XV века оно составляет две трети, но уже во время второй волны, затронувшей, в частности, в начале XVI века долины Пьемонта, превосходит 80 % всех обвиняемых. Такая эволюция весьма репрезентативно, на наш взгляд, отражает общую тенденцию: рост количества доносов на ведьм, и, следовательно, ответственности жителей общин. Когда охота расширила свой ареал, в трактате Клода Толозана женщины не выглядели главной мишенью; если же посмотреть другие основополагающие тексты, можно сказать, что Errores gazariorum («Ошибки газариев»), так же как и сообщение хрониста из Люцерна Ханса Фрюнда, не свидетельствуют о какой-либо феминизации шабаша. Таким образом, доносчики играли основную роль в феминизации преступления ведовства задолго до того, как «Молот ведьм» распространил в христианском мире настоящий типовой портрет ведьмы.

Итак, повторим: каковы бы ни были цифры, пусть даже неопровержимые, но когда речь заходит о вопросе женоненавистничества демонологов и авторов трактатов против ведьм и колдунов, необходимо учитывать малейшие нюансы. Мы видели, что исходно, в первых текстах и судебных процессах женщин осуждают не чаще, чем мужчин. К тому же ни в XV, ни в XVI веке не было полной феминизации преступления ведовства в документах клириков или судей, равно как и в судебных протоколах.

Женщина, женское… мужское

Некоторые авторы, такие, как Сигрид Браунер или Стюарт Кларк, попытались на основании текстов демонологов установить тесную связь между женщинами и сатанинским ведовством, опираясь на выводы данных сочинений, где женщины связывались с негативом, а мужчины – с позитивом. (С. Браунер «Бесстрашные жены и напуганные старушенции»*; С. Кларк «Размышляя вместе с демонами»*). Подсчитав термины мужского и женского рода, присоединенные к слову witch в десяти «Демонологиях» – от «Муравейника» Нидера до Cautio criminalis («Предостережения обвинителей») Фридриха Шпее (единственного трактата из этого небольшого корпуса текстов, написанного «против» охоты), – Лара Эпс и Эндрю Гоу выявили преобладание терминов мужского рода в шести текстах, тем самым подтвердив, что демонологи работали в «гибких лингвистических и структурных рамках», гораздо менее ригидных, чем можно было бы предположить (Л. Эпс, А. Гоу «Мужчины – колдуны в Европе в начале нового времени»*). В методологическом плане явно можно придраться к такому подсчету, однако, анализируя изображения, авторы конкретно подчеркивают их значимые стороны.

Если мужские элиты начала нового времени соглашались с тем, что тогдашняя атмосфера в обществе подталкивала женщин становиться ведьмами, они также признавали, что мужчины тоже могут пасть и стать добычей демона; короче, колдуна «можно себе представить» (good to think with, как говорится в последней фразе в указанной книге). Рассмотрим объяснение, приведенное Ларой Аппс и Эндрю Гоу: слабость ума, то есть отсутствие умственных и интеллектуальных способностей, являющихся главной характеристикой жертвы могущественного дьявола, на Западе тесным образом ассоциировалась с женщинами и женственностью; но эта характеристика могла относиться и к некоторым феминизированным мужчинам (колдуны являлись тому доказательством), изнеженным и подававшим «превосходный пример создания отличий внутри одного пола», а именно мужского, «заставляющего нас снова вспомнить о бинарной модели гендера в начале нового времени». Так охота определенным образом раскрывает для нас представления о маскулинности, ибо некоторых мужчин не рассматривали как обладателей «в полной мере» данной категории.

Как отличить ведьму? Здесь, на обложке брошюры, напечатанной в 1613 г. в Лондоне, представлено испытание водой и рассказана история Мэри Саттен, годом ранее казненной за ведовство.

Наконец, в новое время народные верования, связанные с колдовством, являлись «гендерными», поскольку женщины легче ассоциировались с вредной магией, покушавшейся на здоровье, жизнь и чадородие, однако подобная ассоциация не являлась эксклюзивной. Вполне реальные варианты могли меняться от одного региона к другому, в частности, в связи с восприятием верований, относящихся к шабашу, особенно в германской Империи: в рейнско-мозельском регионе в конце XVI и начале XVII века признания мальчиков, якобы исполнявших музыку во время шабашей, отражали реалии сельской жизни, когда на праздниках мужчины играли на флейтах и барабанах. Последствиями таких признаний становились процессы против уважаемых лиц общины и распространение верования в существование музыкантов и «короля шабаша» (Р. Вольтмер «Специалисты по ведьмам[76], охотники на ведьм или короли шабаша?»*; Р. Шульте «Господин ведьм»*). Так что охота показывает, что в реальности социума гендерные стереотипы применялись довольно гибким образом и на концептуальном уровне следует разделять род и пол обвиняемых.

Среди жертв охоты было много матерей и жен, и предъявление им обвинений ряд исследователей попытались объяснить, используя подходы психоанализа