Черный Феникс Чернобыля - Владимир Анатольевич Ткаченко-Гильдебрандт

квантовой механики Дэвид Джозеф Бом, можно сказать наш соотечественник, родившийся в 1917 году в еврейской семье из Восточной Европы, работает над голографической моделью Вселенной. С философской точки зрения он подтверждает теорию платоников и неоплатоников о Едином Сущем. Итак, в своей концепции «голодвижения» Бом считает, что каждый пространственно-временной участок мира содержит в себе весь порядок Вселенной, стало быть, прошлое, настоящее и будущее. Последнее подобно голограмме, где каждый сегмент содержит информацию о целом запечатленном объекте, а всякий участок воспринимаемого нами мира включает в себя полную информацию о структуре вселенной или целого мира. Отсюда изменение в одной части мира немедленно сопровождается или отражается в соответствующих изменениях во всех остальных частях. С другой стороны, Дэвид Джозеф Бом весьма близок к древнегреческим философам в определении пространства-времени. Вторя латинской поговорке “Tempora mutantur, et nos mutamur in illis” («времена меняются, и мы меняемся в них»), наш теоретик квантовой механики полагает, что всё не просто меняется, но всё есть поток. Другими словами, то, что есть сам процесс становления, тогда как все объекты, события, сущности, условия, структуры и прочее только формы, выводимые из оного процесса. С одной стороны, это соответствует пониманию пространства-времени Исаака Ньютона как потока, который великий девственник изображал в виде Океана истины, мня себя подростком на его берегу. С другой стороны, поток Бома совпадает с Единым Сущим платоников и неоплатоников. Но важно учесть следующее: никто из них – ни Джозеф Дэвид Бом, ни Исаак Ньютон, ни представители платонических школ – не говорит, что поток линеен, а в таком пространственно-временном срезе возможна и идея Вечного возвращения зороастризма: излучины и закоулки времени таят в потоке много удивительного, особенно когда его вектора принимают спиралевидную направленность. Но для феномена, приключившегося со мной, необходим агент. Его Ньютон называет эфиром, Ригведа темными небесными водами (апах дивьях), а современная физика темной материей. Все это согласуется с физикой частиц, когда они переходят из одного состояния в другое, откуда возникает возможность проявления таких феноменов как с нашими бедолагами рыбаками или с твоим покорным слугой, когда, к примеру, из-за накопления энергии эфира и ее уплотнения совмещаются пространственно-временные голограммы прошлого, настоящего и будущего в отдельно взятом месте. Наши синдхо-гиперборейские предки вместе с Ригведой, самхитами и пуранами об этом хорошо знали. Значит, Арктическая теория Бала Гангадхара Тилака о пребывании в циркумполярной области в межледниковый и послеледниковый периоды древней матричной цивилизации Гипербореи вполне очевидна, если случившееся со мной не какое-то прелестное наваждение.

– В общем, по великому фармазону Александру Сергеевичу Пушкину: «Ночной зефир ⁄ Струит эфир…», – заключил с нескрываемым удовлетворением Феликс Рожнецкий.

– Оный эфир и должен стать основанием для новой книги. Но удастся ли его переложить в русских словесах и предложениях, простых, сложносочиненных и сложноподчиненных, да и возможно ли передать игру темных небесных вод? – с какой-то безнадежностью и даже ненарочной горечью в голосе ответил Андрей Никитин.

Акт второй

Согласимся, что у ненаписанной книги как бы отсутствует сюжет: возможно, он имел место, но не состоялся даже в устной форме, учитывая, что автор мог поведать о нем кому-нибудь, предположим, во время писательских застолий. Такими сведениями мы не располагаем. С другой стороны, для нас заменить гипотетический сюжет книги способны обстоятельства ее ненаписания. А что сюжет? Просто он, не осуществившись, канул в небесных темных водах Ригведы, уйдя вместе с покойным автором, вставшим на Питрияну – путь отцов, путь предков, который древние арии связывали с продолжительной ночью в циркумполярных областях своего изначального проживания, и только северное сияние, являясь порой на громоздком небесном куполе Заполярья, прочерчивало мягким манящим светом темные и плотные космические воды, переливаясь светлыми частицами, как микроскопическими светлячками, в которых можно было узнать души предков на пути Вселенной. Вот она Навь, преодолевающая пространства на пути Прави и прорвавшаяся в Явь! Когда сжигается во франкмасонской ложе профаническое завещание новоиспеченного ученика, то оно тем самым проецируется на астральный план – древнеславянскую Навь. Сколь в этом смысле справедливы слова Воланда, пожелавшего прочитать произведение о Пилате, из 24 главы знаменитого булгаковского романа, обращенные к Мастеру: «– Простите, не поверю, – ответил Воланд, – этого быть не может, рукописи не горят <…>». Но если не горят реальные рукописи, отображенные на бумаге, то ведь тем более не горят и ненаписанные книги, поскольку остаются лишь потенциями на тонком духовно-материальном уровне темных вод небесной тверди, не требуя огненного переноса в астрал, как в случае с профаническим завещанием или рукописями литературно-художественных и научных произведений. Похоже, здесь мы имеем уже другой вариант растворения литературы в жизни, а жизни в литературе, нежели в романе «Сон в красном тереме», выходившем с 1763 года, автором первых восьмидесяти глав которого являлся Цао Сюэцинь. Многомерность и многоплановость китайского романа умаляется подробным бытописанием, что в итоге приобретает игровой смысл, рассматривая и жизнь, и литературу как своего рода набор центробежных и центростремительных случайностей, да и сама судьба в произведении есть не неумолимый рок, а сложение, сочетание и комбинация вышеназванных проявлений, аллегорией которых служит сад с его разбегающимися тропами и стезями. Отсюда вечный лабиринт и психологическое блуждание героев, удаление от центральной аллеи или приближение к ней – все это лишь действие, в котором автор успешно расширяет геометрию времени-пространства, когда Навь бесследно исчезает в Яви, а смыслом романа служит разновекторное движение, гармония и дисгармония чувств героев, произвольность или непроизвольность их поведения. С одной стороны, поражает психологизм дальневосточного романа; с другой стороны, у него не может быть завершения, и сам читатель попадает в искусно сплетенную сеть бесконечной шарады сюжетных линий, выйти из которой можно лишь прекратив чтение. Взявшийся писать «Буденброков» (1896–1900) после прочтения «Сна в красном тереме» Томас Манн пытался соединить жанр китайского романа с античной трагедией, но не достиг успеха в этом. Роман вышел прекрасный, притом оставаясь слишком европейским, тогда как его «Волшебная гора» (1924 год), поистине, один из первых удачных синтезов европейской и дальневосточных романных жанров, где автор удерживает равновесие между Явью и Навью. Но в нашем случае Явь должна раствориться в Нави, отсюда и отсутствие сюжета ненаписанной книги, но, тем не менее, существующей в мире идей, в иерархии эйдосов платонической философии.

В тот день 19 августа 1977 года он встал около 6.00 и, не будя домашних, решил посетить Измайловский остров, для чего он на общественном транспорте добрался до метро «Каховская», а оттуда с одной пересадкой доехал до станции «Измайловский парк» (в ту пору Андрей Никитин со своей женой Татьяной