Поль Феваль-сын - Кокардас и Паспуаль

– И ты еще смеешь спрашивать? – визжала она. – Эту нищенку я на улице подобрала из жалости, а она чем мне отплатила? Тебе лучше знать, где найти ее… ты с ней ушел, ты бросил меня ради служанки, ради шлюхи…

Брат Амабль взирал на фурию с добродушной улыбкой.

– Спасибо на добром слове, – произнес он. – Однако если ты все-таки увидишь Матюрину, не забудь передать ей, что я пылаю от любви…

Вся грязь, скопившаяся в сердце Подстилки, излилась в потоке отвратительных ругательств. Она призывала на голову нормандца все проклятия, чем изрядно позабавила Кокардаса, хохотавшего во все горло, и Берришона, не упустившего случая позубоскалить.

– Эк тебя разбирает, старая перечница! – воскликнул юноша. – Вымой-ка нос с мылом! Ну и луженая же у тебя глотка!

Впрочем, мастера и их ученик недолго наслаждались этой комической сценой. Слишком важное у них было дело, а потому они, не обращая больше внимания на ругань Подстилки, двинулись к кабачку «Лопни-Брюхо».

– Ого! – воскликнул Жан-Мари, увидев громадный проржавевший кинжал над дверями. – В заведение с такой вывеской служителям Божьим лучше не соваться!

– Это как посмотреть, – значительно промолвил Кокардас. – Здесь уже многим довелось прочитать последнюю покаянную молитву… и еще кое-кому придется, если, конечно, мы дадим ему на это время. У нас ведь разговор короткий, чего уж там!

Гасконец с первого же взгляда увидел, что зала пуста; между тем навстречу им спешил хозяин, – но не с желанием обслужить долгожданных посетителей, а с намерением загородить проход.

– Кто вы такие? И чего вам надо? – спросил он грубо.

– Дьявол меня разрази! – воскликнул Кокардас. – Кто мы такие? Ты слышишь, лысенький?

– Слышу, мой благородный друг.

– И что ты на это скажешь? – осведомился старший из мастеров.

Однако дожидаться ответа помощника не стал и провозгласил, обращаясь к кабатчику:

– Мы клиенты, мой славный… Чего нам надо? Только одного: выпить! Живо тащи сюда вина, да побольше и получше…

Хозяин не двинулся с места. Широко расставив ноги и скрестив руки на груди, он упрямо стоял в дверях, надеясь, видимо, на свою силу, о которой свидетельствовали широкие плечи и массивная шея, походившая на бычью.

– Здесь никого не обслуживают, – бросил он.

– Черт возьми! Паспуаль!

– Да, Кокардас?

– Этот плут не желает нас впускать…

– Гм! – молвил лукаво нормандец. – Если бы это зависело только от него…

– От кого же еще, дьявольщина?

– От нас, конечно!

Гасконец, хоть и хорошо знал манеру шутить своего друга, невольно рассмеялся.

– Ты слышал? – обратился он вновь к хозяину. – Плутишка-нормандец сказал, что это зависит от нас. А ну, посторонись! Не то получишь славную трепку!

Берришон, предвкушая стычку, сиял от радости. Этот некогда робкий, болтливый и нерешительный парень менялся на глазах, обретая в общении с двумя мастерами мужество и предприимчивость. Страстно желая отличиться на глазах у старших друзей, он с проворством истинного парижского сорванца юркнул между широко расставленных ног кабатчика, который совершенно не ожидал нападения со стороны мальчишки, а затем, резко поднявшись, опрокинул своего врага на спину. Ошеломленный хозяин засучил руками и ногами, напоминая огромного краба, разлегшегося у порога.

– Браво, Берришон! – вскричал Кокардас. – Ты сразу понял, как надо открывать двери…

Но смятение это длилось недолго. Кабатчик был отъявленным головорезом. В настоящее время он откликался на прозвище Кабош, ибо сменил в своей жизни столько имен, что забыл, как его зовут на самом деле. Он вскочил с налитыми кровью глазами и выхватил из-за пазухи кинжал.

То был сигнал к бою. Молчаливые слуги тут же ринулись к хозяину, став за его спиной, словно верные псы, которые скалятся, рыча и роняя с клыков пену, на чужих людей, забредших в их владения.

Мастера одним движением обнажили шпаги, и Жан-Мари немедленно сделал то же. Видя перед собой всего лишь трех противников, Кокардас смерил их презрительным взором и грохнул эфесом рапиры по ближайшему столу.

– Назад, собаки! – воскликнул он громовым голосом. – Черт возьми! Я не терплю, когда меня заставляют ждать… Я уже сказал, что мы желаем вина! Живо!

В глубине залы отворилась дверь, и на пороге появились двое мужчин.

– Что тут за шум? – спросил один из них. – И кто смеет входить сюда без моего разрешения?

– Мне до твоего разрешения столько же дела, сколько до бороды Карла Великого, милейший! Чего уж там! Кокардас-младший входит куда захочет, и никому не кланяется…

– Кокардас! Черт возьми, это и в самом деле он! – вскричал нежданный собеседник, входя, наконец, в залу.

Это был не кто иной, как Бланкроше, прославленный Бланкроше, главарь всех бретеров, рубак и наемных убийц, избравших своей штаб-квартирой кабачок «Лопни-Брюхо». За плечом этого отъявленного головореза возвышалась фигура его верного дружка Добри.

Мастера фехтования много слышали об обоих бандитах, о которых никто и никогда не сказал ни единого доброго слова. Вот почему они несколько удивились, увидев, что Бланкроше идет им навстречу, широко раскрыв объятия.

– Мэтр Кокардас! Мэтр Паспуаль! Добро пожаловать, друзья мои! Будьте как дома! Эй, несите вина, вы же слышали – эти господа желают выпить! Они окажут нам честь, чокнувшись с нами…

– Вот как? – промолвил Берришон, вкладывая шпагу в ножны. – Значит, все-таки входим?

Кабош бросил на юношу яростный взгляд, а Бланкроше, со своей стороны, пренебрежительно взглянул на молокососа, посмевшего вмешаться в разговор.

– Да, мальчуган, тем, кто прославил свое имя со шпагой в руках, дозволяется войти сюда… Ты, думается мне, еще ничем себя не проявил…

– Немного терпения, и вы еще обо мне услышите, – ответил Жан-Мари, нисколько не смутившись.

– Если тебе не отрежут прежде твой болтливый язык. А пока можешь войти, поскольку пришел вместе с нашими прославленными друзьями Кокардасом и Паспуалем… Если бы ты был один, дверь закрылась бы перед твоим носом…

– А вы спросите у толстяка-хозяина, умею ли я входить без стука, – насмешливо бросил Берришон.

– Ладно, садись и помолчи. У нас будет серьезный разговор с мастерами. Друзья мои, скажите откровенно, чему обязаны мы подобной честью? Разумеется, мы всегда рады видеть храбрейшего Кокардаса, любезнейшего Паспуаля…

Громогласные признания Бланкроше в дружбе и любви казались нормандцу весьма подозрительными, и он опасался, как бы Кокардас, чувствительный к лести, не воспринял их слишком серьезно и не угодил в ловушку.

Однако гасконец, когда был не слишком пьян, умел держать язык за зубами, подчиняясь руководящим указаниям колена Паспуаля, с помощью которого брат Амабль сигнализировал своему говорливому другу, что тот собирается сказать глупость.