Царь и Бог. Петр Великий и его утопия - Яков Аркадьевич Гордин

В эти месяцы наставник явно старался наверстать упущенное. Вполне вероятно, что среди рекомендованных Алексею книг снова возникли труды Гроция и Пуфендорфа, в 1703 году включенные в обширную программу.

Но Алексей недаром «усердно штудировал» именно двадцать четыре главы сочинения Сааведры.

Весьма существенно то, что рукопись трактата в двух переводах хранилась в библиотеке князя Дмитрия Михайловича Голицына, будущего автора первой русской конституции 1730 года, который Алексею сочувствовал и, будучи тогда киевским губернатором, снабжал царевича книгами и переводами, сделанными монахами Киево-Печерской лавры.

На основании своих наблюдений над бытом испанского двора, в частности времен жестокого и коварного Филиппа IV, Сааведра объясняет властителю, какие опасности подстерегают его во взаимоотношениях с окружающим политическим миром.

Но смысл трактата Сааведры был гораздо шире, а роль в самовоспитании Алексея значительнее, чем просто руководство по самосохранению и удержанию власти.

Очевидно, что трактат Сааведры отвечал еще не до конца оформленным представлениям наследника российского престола о достойном стиле правления. Тогда понятно это «штудирование» текста, то есть стремление осознать его ведущую идею, фундаментальный смысл.

Сааведра как политический мыслитель принадлежал к традиции «антимакиавеллистов», которые «опровергали Макиавелли, стремясь доказать, что государь может успешно следовать универсальной христианской добродетели. Практическое следование христианской этике было рекомендацией этих авторов государю – в противовес аргументам Макиавелли о необходимости сочетать качества „льва“ и „лисицы“ и о том, что моральная добродетель должна быть подчиненной по отношению к „общему благу“ и политической добродетели. Антимакиавеллисты старались примирить моральные максимы с политической эффективностью. Их трактаты – развитие жанра „зерцала принцев“ – были посвящены доказательству того, что можно успешно управлять государством, одновременно соблюдая моральные христианские 〈…〉 принципы»[74].

Есть основания предположить, что модель правления и образ правителя, предложенные Сааведрой, куда более соответствовали базовым представлениям глубоко верующего христианина Алексея, чем стиль жизни и правления его отца.

Исследователь Кирилл Александрович Осповат в содержательной работе «Казнь автора: Дело А. П. Волынского…» цитирует фрагменты из непубликовавшегося перевода трактата Сааведры, сделанного, скорее всего, уже после гибели Алексея Феофаном Прокоповичем[75].

Перевод был посвящен Петру и поднесен ему с ясной назидательной целью. Будучи сам изощренным интриганом, Прокопович прекрасно понимал трезвый смысл поучений Сааведры: «Не всегда ведь стоит уповать князю на получаемое себе от других видимое чествование и поклонение: потому что притворство обыкновенно и внешний облик от внутренней сущности нередко отличается. Все хитро ищут погибели незлобивого властелина, считающего, что все вокруг к нему испытывают приязнь. 〈…〉 Мужественному сердцу необходимо тщательно выявлять козни; а когда они обнаруживаются, деятельно им сопротивляться. Если же и нужно притворное незнание чужой враждебности, то это больше прилично слугам, нежели господам, потому что такое незнание происходит иногда от властолюбия, иногда же от страха, а ни то, ни другое не прилично владыке. Если же ты должен опасаться притворства, веди себя разумно, а не с бесчестным молчанием. Потому что все всегда ненавидят тайную хитрость. Напротив же, непосредственный и откровенный способ действия, соединенный с некоторым чистым добром, всеми любим и всем приятен»[76].

Внимание Алексея к соображениям Сааведры вполне корреспондирует с наблюдением Вильчека о его психологическом состоянии: «Расположение духа у царевича скорее меланхолическое, нежели веселое 〈…〉. Мне также говорили, что он боязлив и мнителен, любая мелочь вызывает у него подозрение, как если бы против него все время что-то замышлялось…»

Мы помним его письмо, где Алексей прямо говорит отцу, что его, Петра, неудовольствие есть следствие враждебной интриги. Нервная рефлексия свидетельствует о крайней неуверенности в своем положении и ощущении неминуемой опасности.

Возможно, Алексей уже знал что-либо относительно попыток Екатерины и Меншикова восстановить против него мнительного Петра. И, скажем, следующий текст Сааведры выглядел для него как точное описание угрожающей ситуации: «Многие, желающие получить некую честь для подобных себе и своих сторонников, укоряют других, которые занимают это место, а своих сторонников тщательно хвалят, но как незнакомых себе, чтобы, так одних свергнув, этих вознести без подозрений. Другие же, желая скрыть свою вражду, эту самую вражду как сорняки сеют в сердца людей и даже самого князя побуждают на гнев к своим соперникам. Такою хитростью другие в первую очередь обольщают слуг – тех, кто пользуется наибольшим расположением князя, – чтобы так потом и самого князя можно было обольстить. Другие же внимательно наблюдают, кем владыка был укорен, и тогда поощряют его на месть: не имея возможности победить соперников своей силой, они используют княжеский гнев как оружие. 〈…〉…часто видим, что обольстители и коварные люди долго живут в царских домах, и это – немощь естества, поврежденного грехом, которое больше благоволит лжи, нежели истине»[77].

Свидетельство Вильчека о болезненной подозрительности Алексея в 1710 году необыкновенно ценно, поскольку никакие известные нам внешние обстоятельства не дают оснований подозревать надвигающуюся катастрофу.

Главное, мы получили выразительный и объективный портрет нашего героя, сделанный заинтересованным, но непредвзятым свидетелем.

Некоторые замечания Вильчека достойны особого внимания. Например, сообщение о том, что по утрам Алексей ежедневно делает какие-то записи. К сожалению, содержание их нам неизвестно, но сам факт свидетельствует о сосредоточенной умственной работе и стремлении оформить свое миропредставление, которое возникало под влиянием углубленного чтения и бесед с людьми образованными и опытными.

Чрезвычайно важно свидетельство Вильчека о том, что Трубецкой, доверенный человек Петра, приучает Алексея «как единственного наследника к мысли о власти».

И наконец, финальный пассаж: «Те, кто обратится к нему с добрыми намерениями, кто готов будет признать его достойную сущность, могут не сомневаться в том, что царевичу присущи здравый смысл и государственный склад ума и тем самым он удовлетворяет всем требованиям, которые могут быть к нему предъявлены».

Предъявлены, разумеется, как к будущему главе государства.

Можно, конечно, усомниться в основательности этого вывода, но не будем забывать, что дипломат Вильчек наблюдал многих европейских государей и вершителей судеб Европы, а его вывод сделан на основании многомесячных вдумчивых наблюдений и бесед с Алексеем и его спутниками. И цель его была вполне конкретная: определить возможности Алексея как государственного человека, с которым, скорее всего, придется иметь дело имперскому двору.

И происходило это в условиях, идеальных для подобного эксперимента.

4

Ему давно уже была присмотрена невеста. Она ему не нравилась, но выбор был сделан Петром из соображений политических. Это была Шарлотта Кристина София принцесса Брауншвейг-Вольфенбюттельская.

Так была заложена традиция женитьбы наследников русского престола на немецких принцессах.

Брачный договор был подписан 19 апреля 1711 года, а 14 октября сыграли свадьбу. Комментируя это событие, Погодин делает резонный вывод: «…Петр 〈…〉 в 1711