Вениамин Вахман - Проделки морского беса

Ну, конечно, поплыли спасать, а те уже сами по Шлюпкам казенным расселись. Ефтого ахфицера в Старостиной избе еще ухой кормили, а он есть-то ел, да давился, и слезы по щекам так и бегут. Видать, еще молодой, необвычный, а может пужливый…

Вспомнить-то вспомнил, а на душе не легче. Раз опять возвернулись, верно, не к добру. У начальства свои дела, кто их там поймет? А мужику одно: корми да корми этих в треуголках, с ясными пуговицами на брюхах. Надо бы разведать, долго ли здесь проторчат?

…Гости вели себя непонятно. С утра уходили в залив, на лед; что-то мерили, примечали, ставили вешки. Даже один раз прорубь били и под воду веревку опускали. Затем подрядили мужиков в лес — валить деревья, окоривать — бревна им подавай.

Староста в субботу после баньки зазвал к себе двух усачей из начальства помладше, именуемых сержантами, выставил жбан крепкой браги. И закуску: капустки, рыжиков соленых, строганину, рыбки вяленой. Думал — откажутся, побрезгуют деревенским угощением. Не побрезговали. Все выдули, все сожрали.

Оба сержанта разомлели, расчувствовались, стали песни петь. Все больше жалостливые. И Ивашка, сам того не собираясь, размяк. За годы привык изворачиваться. При шведах, то и дело норовивших ободрать до нательного креста, да и при своих… Хотя со своими и полегче, а тоже знай не зевай, чуть что — загоняют! Теперь же не только умом понял, всем нутром ощутил, ох, не легка она солдатская служба. Жестковаты, видно, царские сухари. Сержант, он, конечно, начальство, а ковырнешь — тот же мужик. Стало легче вести беседу. Заговорили попросту, по-свойски. Зачем приехали, для какой надобности, солдаты не больно знали. Про себя объяснили: мы де талызинские, под командой господина инженер-генерала Талызина, определены на строение крепостных батарей и чего придется по надобности в городе Санхт-Питерсбурхе.

Ночью, ворочаясь с боку на бок, Ивашка соображал. Значит, и тут будут строить. Ох, бяда, бяда! Строют, строют — а все мужику на голову!

…И верно: стали строить! Да где?! На льду! Ну, слыханное ли дело — на море избы рубить?!

Каждое утро,.выходя из дому, староста первым делом смотрел на залив. С берега черным шнурком убегала вдаль накатанная дорога. По ней возили бревна. В белой мути — в заливе вечно мел*а поземка — день за днем, час за часом росли бревенчатые стены. Изредка ветерок доносил тюканье топоров, ровно дятлы долбили.

Староста опасливо крестил живот. Вот ведь как иной раз обманешься в людях. Ахфицерик-то сначала казался тихий, аккуратный вьюнош. Теперь как приглядишься — аспид! Загонял работой, все торопит да торопит, лается. Иной раз в сердцах и огреет чем попало.

Ивашка приноравливается начальству на глаза не попадать. Ежели что надо, гоняет старостиху али кого из молодок побойчее. Так- то спокойнее.

… Кажись, стало ясно. Строят не избу, не крепость, а церкву. Высоченный сруб, вердо под колокольню, оплетенный кругом под- мостьями, сильно подпертый, да еще схваченный корабельными канатами, с каждым днем все рос и рос. Про церкву догадался не сам Ивашка, а батюшка, отец Савватей. Объезжал приход, заехал узнать, нет ли по ком поминок али близких крестин? Ивашка спорить не стал: церква так церква; кому лучше знать, как не попу? Сам же староста полагал, что сия каланча мирская, скорей к крепостному строению. О том же и солдаты проговорились, когда вместе брагу пили. Поп был упрям, противных речей слушать не хотел.

— Ясно, что церква. Про царя брешут, будто…

Спохватился, закрыл рот ладонью, стал озираться. За поносные слова на царя людишек сажают в караул, а опосля бьют батожьем. Но битие есть убеждение, а доказание царской благостности подтвердят лишь дела богоугодные. Богоугодно же — святить воду. Для того и воздвигают новоманерный храм.

Будто в подтверждение поповских слов, на заливе затренькал колокол. Издали казалось — блеет овца. Поп торжествующе посмотрел на старосту, приосанился.

— Ась, чадо из колена Фомы неверного, чего скажешь? Нешто то не колокольный звон?

Вернулись в избу, оделись потеплее, затем побрели к заливу. Шли не дорогой, а обочь, по тропке. Ветер с ехидством налетал, кружил, больно кусал щеки, лоб, даже пальцы сквозь рукавицы. Мело колючим снегом, иной раз снежной пеленой все перед глазами застилало. Середину сруба словно смазывало, виднелась только вершина, упертая в небо, схваченная паутиной растяжек да подпорных бревен. Но старосте казалось, что и она качается.

Колокол прозвонил еще несколько раз. Чем ближе, тем звон казался печальнее, тревожнее, словно остерегал от беды. Отец Савватей собрал кожу на лбу в складки, соображая, с чего бы это — звон?

Вдруг навстречу по дороге вскачь пронеслись три либо четыре подводы, за ними бежали люди, плотники из мужиков и солдаты, что-то кричали, махали руками, показывали, чтобы не шли дальше. Поп со старостой остановились, не поняли. Да и понять было трудно.

То, что произошло затем, могло быть воистину лишь бесовским происком. Впереди, там где стояла башня, треснуло, крякнуло, ухнуло, лед под ногами заходил ходуном. И, ох! — этого было уже почти не перенесть! Староста Ивашка Мохнатый глядел и не верил глазам. Вся высокая башня вдруг покачнулась в одну, в другую сторону и так, качаясь, стала медленно уходить вниз, в глубину, в море!.. Ветер словно нарочно отвернул снежную поземку, чтоб было видно. Башня уходила все ниже и ниже, вздымая клубы и струи серой студеной воды. Вода разливалась озером, а посреди озера на высоком помосте стоял офицерик и что-то сердито кричал в медную трубу. И по этому злому крику расставленные в разных концах солдаты, отматывая канаты, медленно крутили громадные вороты из цельных бревен, на бревенчатых же подпорках.

Холодная вода добежала до Старостиных ног, промочила подошвы валенок. А тем временем вершина башни как раз ушла под лед. И тогда офицер выхватил из-за пояса пистоль и ни с того ни с сего пальнул в небо! А солдаты у воротов стали кидать вверх треухи и орать, будто с великой радости. Бесстыжие глотки!

Чего тут еще было глядеть! Староста схватил попа за руку, дернул назад что есть силы. Поп как неживой переступал за ним, бормотал:

— Свят, свят, свят… изыди! Отойди, наваждение!

Глава 23

ВИЗИТ В НЕПТУНОВО ЦАРСТВО

По питерсбурхской дороге задорно тренькали, разливались бубенцы. Кто-то ехал, видать важный.

Староста Ивашка Мохнатый быстро влез в тулуп, надвинул шапчонку. Уже на ходу прихватил в сенях деревянное блюдо, покрытое рушником, с караваем хлеба и солонкой. Каравай малость подзачер- ствел, соль намокла, а рушник кое-где был захватан руками. Еще бы, каждый день повадились ездить. А всех, всякое начальство, хоть и не великих чинов, встречай хлебом-солью по обычаю. Правда, Ивашка был не в накладе, приезжие отдаривались, клали на блюдо кто двугривенный, кто несколько медяков, а один, видать генерал, бросил даже полтину. Из-за военных трудов и непомерных трат деньги на Руси стали редкостью. Крестьянскому хозяйству все прибыток. На несколько медяков купишь воз сена, а на серебро Ивашка собирался взять по весне телку, либо и двух.