Тим Северин - Последний Конунг

– Скажите моему мужу, что я хочу его видеть, – попросила Зоэ.

Орфанотроп вошел в келью и вскоре вернулся.

– Он не хочет вас видеть, – сказал он Зоэ ровным голосом. – Он просит вас уйти.

Зоэ стиснула руки. Вид у нее был жалкий.

– Уходите, – повторил Иоанн, – иначе я велю гвардейцам вывести вас.

К счастью – ибо мне не доставило бы радости выпроваживать старую женщину, – Зоэ повернулась и ушла. Я смотрел ей вслед, и запах мускуса – духов старой императрицы – стоял в неподвижном воздухе, а я вспомнил, как она смотрела на тело своего первого мужа, когда тот лежал холодный на мраморной скамье у плавательного бассейна, и думал: знала ли она, что придет к столь ужасному концу?

Ближе к полудню к басилевсу, должно быть, вернулись силы. Я слышал, как он спрашивает, не пришло ли время полдневной службы, и говорит, что, поскольку он монах, то его долг – присутствовать на ней. Затем последовала вспышка раздражения. Пытаясь встать с койки, он обнаружил, что никто не снабдил его подходящими монашескими сандалиями; рядом с его койкой стояли пурпурные сапожки, каковые может носить только царствующий император, и он отказался их надевать. Два монаха пришли и буквально отнесли его, босого, в часовню. Когда же они вернулись час спустя, Михаил, висевший между ними, едва дышал. Они внесли его в келью, уложили на кровать и удалились. После этого настала долгая тишина, и больше я уже ничего не слышал. Басилевс Михаил умер.

Иоанн Евнух оставался в этой келье еще два дня, сидя у тела брата и оплакивая его. То был его единственный истинно человеческий поступок на моей памяти. Прежде я считал этого человека самым хладнокровным и расчетливым из всех, кого встречал в жизни. Монахи входили и выходили, обмыли покойного императора и одели в чистое и по очереди бодрствовали у тела. Орфанотроп почти не двигался. Прибыли дворцовые чиновники за указаниями, и он сказал им, что вернется на свое место только когда будет готов; до того им следует обращаться к кесарю.

Наконец, на третий день после смерти брата, Иоанн вышел из кельи. Вид у него был осунувшийся.

– Гвардеец, – сказал он, глядя мне прямо в глаза, – второй раз ты присутствуешь при кончине басилевса. В первом случае ты выказал большую осмотрительность. Потому я и выбрал тебя. Это дела государственные, а подробности личные редко бывают достойными. Их не следует делать достоянием гласности. Переход власти должен происходить гладко, ибо видимость – это главное.

Он пошел дальше, и, следуя за ним по коридору, я дал себе слово, что при следующей встрече с Пселлом заставлю летописца поклясться, что он никогда не откроет источник своих сведений.

И точно – Пселл оказался среди кучки взволнованных чиновников, ждущих нашего возвращения во внешнем дворе дворца. Стоя чуть в стороне от всех, он поймал мой взгляд. Мое же лицо ничего не выразило. В тот момент я был всего лишь одним из гвардейцев.

Хафдан слонялся у дворцовых ворот с отрядом людей, коим предстояло сопроводить вернувшегося орфанотропа на совет в Триклиний.

– Слава богам, что ты привел его обратно, – прошипел мне Хафдан. – Здесь все в смятении. Никто не знает, что происходит и кто стоит у кормила. Все ждут, когда Евнух примет решение. Что тебя задержало?

Прежде чем я ответил, появился кесарь Михаил. С ним – его дядя Константин. По дороге в палату они наперебой подольщались к орфанотропу. Говорили, какой у него усталый вид, и все время спрашивали, чем могут быть полезны. У меня мелькнула мысль, что оба перепуганы до смерти. Им хотелось знать, что Евнух решил относительно их будущего, и они надеялись, что он возьмет на себя руководство ими на те несколько дней, что остались до передачи власти. Когда мы вошли в переполненный Триклиний, стало очевидно, что все, в том числе и дворцовые чиновники, пребывают в состоянии крайнего возбуждения и тревоги. Даже императрица Зоэ явилась из женских покоев. Она стояла, глядя на орфанотропа. Она тоже ждала его решения. Сам воздух был будто напоен страхом, честолюбием и лицемерием.

– Ныне нам должно держаться вместе, помогать друг другу. Наш долг – исполнить волю покойного, – заявил орфанотроп, возвысив голос так, чтобы его услышали все в притихшем зале. Он уже оправился, и в словах его звучал обычный для него легкий намек на угрозу. – Мы будем следовать соглашениям, намеченным в то время, когда наш дорогой племянник Михаил, – здесь он улыбнулся тонкой неискренней улыбкой, – стал кесарем. Уместно будет объявить его басилевсом при первой же возможности. Я знаю, что он оценит и примет совет и поддержку своей родни.

Эти слова несколько ослабили напряженность в палате. Заявление орфанотропа было истолковано в том смысле, что власть будет поделена: молодой кесарь займет трон, но его родня – сам Иоанн, брат последнего Константин и императрица Зоэ – будут негласными соправителями. Что-то вроде паутины союзов.

Паук, которому предстояло сидеть в середине этой паутины, теперь вышел вперед – кесарь, стройный молодой человек с землистым лицом, рано начавший лысеть. Повернувшись к собравшимся сановникам, он объявил, что примет императорскую мантию только при условии, что ее бремя и привилегии разделит с ним его «глубоко почитаемый руководитель и наставник орфанотроп». После чего поцеловал руку своему дяде. Потом подошел к своей немолодой приемной матери и обнял ее нарочито и напоказ.

– Я хочу, чтобы все вы были свидетелями! – воскликнул он, обращаясь к собравшимся. – Когда меня коронуют, рядом с моим троном будет стоять еще один, и занимать его будет моя мать и госпожа. Я буду рабом-императором, покорным ее приказаниям.

– От этого может вытошнить, – пробормотал Хафдан рядом со мной. – Хотел бы я знать, как долго этот маленький говнюк будет держать свое слово.

Михаил был коронован патриархом во время пышной церемонии на следующий же день. Как и было обещано, поставили и второй трон для старой императрицы. Пселл, наблюдавший за коронацией, ушел с тем же мнением о новом басилевсе, что и Хафдан.

– Этот человек источает лицемерие, – сказал он. – Я присутствовал на семейном совете, делал записи, и слышал бы ты, как он с нею разговаривал. То и дело спрашивал ее мнение, говорил, что полагается на ее суждения, что он «послушен ее приказаниям» и все в том же духе. Он совсем заморочил ей голову. Она же, как мне показалось, верит ему.

– И вправду, странно, что он пресмыкается перед ней столь явно, – заметил я. – Ведь император – он, а не она.

– Торгильс, жители Константинополя прозвали своего нового правителя «Михаил Конопатчик» или «Сучильщикин сын». Ты, должно быть, не знаешь, что в свое время его отец Стефан работал на верфи. Про таких у нас говорят: сучит паклю, забивает пазы, заливает дегтем. Его семья подлого происхождения, а такого чернь не прощает и не забывает. По мнению заурядного человека, Зоэ – единственная, кто имеет истинное право носить пурпур. Она и ее сестра Феодора – истинные высокородные. В глазах народа – и это опасно – кривляния Иоанна Евнуха и его родичей-выскочек осквернили статус басилевса, они слишком зарвались в своем честолюбии.