Прусская нить - Денис Нивакшонов

Они подошли. Австрийский солдат, мальчишка, сидел, прислонившись к трупу. Дыра в груди. С каждым вдохом — розовый пузырь. Его глаза, полные животного страха, метались по их лицам.

И вот здесь старая мудрость и молодое тело снова сыграли в Николаусе злую шутку. Он увидел закономерность. Очередную жертву в бесконечной, идиотской череде жертв. Пешку. Такую же, как он сам час назад. Разница лишь в удаче и в том, по какую сторону прицела ты оказался. Не было внезапного прозрения о братстве. Было горькое, усталое признание системы: всех скроили по одной мерке, всех бросили в мясорубку, и теперь он смотрит на один из вышедших из строя винтиков.

— Воды… — прошептал австриец.

Николаус действовал без высоких мыслей. Почти рефлекторно. Снял флягу, поднёс к губам умирающего. Тот жадно глотнул. В глазах на миг мелькнуло не благодарность, а простая констатация факта: есть ещё капля милосердия в этом аду. Потом глаза закатились. Пузырь лопнул. Всё.

Николаус опустился на корточки. Не от горя. От глубочайшей усталости. Усталости семидесятилетнего человека, который снова, уже в новом теле, убедился в простой и чудовищной истине: человек — расходный материал. Его молодые нервы горели, старые — были давно выжжены дотла. Фляга выпала из ослабевших пальцев.

Йохан тяжело опустился рядом.

— Ничего не поделаешь, — прохрипел великан, глядя в пустоту. — Такова война.

— Такова глупость, — поправил его Николаус хриплым, но спокойным голосом. В нём не было истерики. Была тяжёлая, как свинец, убеждённость. — Промышленная, массовая, организованная глупость. Мы не солдаты сейчас. Мы уборщики. Расчищаем место после того, как дети-короли наигрались в свои игрушки.

Йохан посмотрел на него, и в его взгляде читалось непонимание этой странной, отстранённой мудрости.

— Ты сегодня спас нас, — сказал он просто. — Держал. Как скала. Мы выжили.

«Мы выжили». Эти слова прозвучали для Николауса не как утешение, а как приговор к следующему раунду. Он не дрогнул. Он был эффективен. Значит, будут использовать снова и снова, пока не случится та самая статистическая ошибка, которая сложит его в кучу с этим австрийцем или с рыжим парнем из соседнего расчёта.

Он встал с помощью Йохана. Утренний мальчик, который хотел выжить, действительно умер. Но на его место пришёл не романтический страдалец, а циничный, уставший от жизни профессионал смерти, запертый в молодом, сильном теле. Солдат. Не по призванию, а по расчёту и по горькой иронии судьбы. И этот солдат знал, что мораль здесь — роскошь. Единственная валюта — умение делать свою работу и спасать своих. Всё остальное — боль, ужас, абсурд — было просто производственными издержками, с которыми надо было научиться жить, не сходя с ума.

Он посмотрел на свои руки. Под ногтями — засохшая, чужая кровь. «Первая из многих», — подумал он без пафоса, с холодной уверенностью старого человека, который знает цену всему и уже ничему не удивляется. Путь был ясен. Идти. Делать. Нести свою ношу. Потому что другого выхода всё равно нет.

Глава 32. Благодарность капитана

Смеркалось. Длинные, синие тени от холмов и изуродованных деревьев ползли по полю, сливаясь в одну сплошную, лиловую пелену. Холод, неумолимый и влажный, поднимался от самой земли, пробираясь сквозь мундиры, заставляя коченеть уставшие пальцы. Работа по сбору раненых и павших наконец подходила к концу. Когда раздалась команда «Отбой работам! Расчётам собраться у своих орудий!», это было долгожданным облегчением. Николаус, тащивший носилки, опустил их на землю и с лёгким стоном разогнул спину. Усталость была глубокой, костной, но знаковой — день завершён.

Расчёт побрёл к своему холмику. «Валькирия» стояла на прежнем месте, успевшая остыть и покрыться слоем пороховой гари. Вокруг неё копошились другие артиллеристы из команды. Лица были серыми от копоти и усталости, но уже сказывалась обычная будничная рутина: кто-то тянул воду, кто-то вполголоса спорил о чём-то. Звучали отрывистые команды фейерверкеров: «Воды! Почистить стволы! Отметить расход снарядов!»

Николаус прислонился к лафету, дав спине отдохнуть. Перед глазами ещё стояли картины дня — как кадры из чужого сна, уже теряющие остроту.

— Подразделение, смирно!

Голос был громким и властным. К позиции верхом подъезжал капитан Штайнер. Его появление отличалось от утреннего: мундир был в пыли, лицо осунулось, под глазами легли тени. Но держался капитан прямо, и его взгляд, медленный и оценивающий, скользил по выстроившимся людям, будто подводя мысленный итог.

Слезши с лошади и отдав поводья ординарцу, Штайнер прошёл вдоль строя. Сапоги, покрытые грязью, глухо стучали по утоптанной земле. Он останавливался у каждого орудия, выслушивая краткий рапорт фейерверкеров о потерях и расходе боеприпасов. Лицо оставалось непроницаемым. Лишь изредка губы чуть сжимались, когда называли имена погибших.

Подойдя к «Валькирии», капитан остановился. Обер-фейерверкер Краузе, выглядевший старше, чем утром, отсалютовал.

— Расчёт номер три, господин капитан. Потерь нет. Ранений нет. Орудие в порядке. Расход: ядер двадцать три, картечи четыре заряда.

— Стреляли сколько времени? — спросил Штайнер, рассматривая пушку, её относительно чистый ствол, аккуратно сложенный инструмент.

— От первого до последнего залпа, господин капитан. Без перерыва. Скорострельность на треть выше средней.

— Почему?

Краузе кивнул в сторону Николауса.

— Старший по орудию рядовой Гептинг, господин капитан. Держал расчёт в ежовых рукавицах. Никакой суеты. Чистка между выстрелами — по секундам. И… — обер-фейерверкер немного запнулся, — и орудие было подготовлено безупречно. Ни одной осечки.

Капитан медленно перевёл взгляд на Николауса. Тот стоял, вытянувшись в струнку, глядя куда-то вдаль, в багровеющий закат. Ожидалось чего угодно — вопроса, упрёка, даже молчаливого неодобрения. Но не этого изучающего взгляда.

Штайнер сделал несколько шагов, остановившись прямо перед юношей.

— Гептинг, — сказал капитан наконец. Голос был ровным, без интонаций. — Во время атаки австрийских гренадер на наш левый фланг, ваше орудие первым открыло по ним картечный огонь. Почему? Вам не была дана команда.

Вопрос прозвучал нейтрально, но весомо. Николаус собрался:

— Господин капитан, я увидел угрозу. Знаменосцев. Понял, что если они сомкнут строй…

— Вы «поняли», — перебил Штайнер. — Наводчик «понял». И действовал по своей инициативе. — Капитан сделал паузу. — Это либо нарушение субординации, солдат… либо признак качеств, ценных выше правил.

Обернувшись ко всем и подняв голос, Штайнер заговорил — чётко и холодно.

— Сегодня мы выстояли. Сделали то, что должны были. Многие не вернулись к своим орудиям. — Он кивнул в сторону пустого места, где утром стояла разорванная пушка. — Их жертва не была напрасной. Но война — это эффективность. Когда ваше орудие стреляет чаще и точнее. Когда расчёт работает как механизм.

Вновь повернувшись к Николаусу, капитан изменился. В его взгляде появилось профессиональное признание.

— Расчёт орудия номер три под командой рядового Гептинга показал