Густав Эмар - Мексиканские ночи

По этому случаю и был устроен праздник в Брюнене. Со всех сторон стекались люди посмотреть на казнь того, кто так долго держал их в страхе, и уже с вечера заполнили улицы и площади.

Октав не был любопытен, после двух дней пути устал и, наскоро поужинав, отправился на покой.

Но когда он входил в спальню, явился лакей и что-то шепнул камердинеру.

— Что там еще? — спросил, обернувшись, Октав.

— Извините, господин барон, — почтительно ответил лакей, — там какой-то человек желает видеть ваше сиятельство.

— В такой поздний час? — вскричал барон. — Возможно ли это? Да и кто знает о моем приезде? Скажите, чтобы приходил завтра, сегодня уже поздно.

— Я говорил, ваша милость, а он твердит, что дело неотложное.

— Странно! Каков из себя этот человек?

— Священник, ваша милость. У него для вашей милости очень важное сообщение.

Заинтригованный столь необычным визитом, Октав поправил на себе одежду и вышел в приемную.

Священник ожидал его, стоя посреди комнаты. Он был уже далеко не молод. Седые волосы падали на плечи, лицо дышало добротой и покоем.

Барон почтительно склонился перед священником и жестом пригласил его сесть.

— Извините меня, господин барон, — промолвил священник, тоже с поклоном, продолжая стоять, — я духовник при тюрьме. Вы, вероятно, слышали о поимке бандитов?

— Кое-что слышал.

— Эти несчастные почти все казнены, остался их предводитель, но его ждет смерть. Перед тем как предстать перед судом всевышнего, этот человек покаялся в совершенных им кровавых делах. Не знаю, как он узнал о вашем приезде, но воспринял его как перст судьбы, призвал меня к себе и попросил съездить за вами.

— За мной? — вскричал молодой человек. — Что может быть общего между мною и этим несчастным?

— Не знаю, господин барон, он этого не объяснил. Сказал лишь, что желает открыть вам какую-то тайну.

— Все, что вы говорите, милостивый государь, поражает меня. Ведь я этого человека совершенно не знаю! Какая может быть между нами связь?

— Это он, без сомнения, объяснит вам при встрече. Не отказывайтесь от свидания с ним. Много лет я состою духовником при тюрьме и немало повидал на своем веку преступников накануне казни. Поверьте, в эти последние часы люди не лгут. Самые храбрые и сильные становятся слабыми перед тайной загробной жизни, перед вечностью. Они порывают с этим миром и уповают лишь на милосердие Божье. Красная Рука, так зовут преступника, должен умереть завтра и не надеется на спасение. Для чего может он призывать вас к себе сейчас, на пороге смерти, как не для того, чтобы покаяться в грехах своих, открыть вам, быть может, самую страшную из всех тайн, отягощающих его душу? Поверьте мне, господин, это и в самом деле перст Провидения, что вы приехали в город как раз накануне этой страшной казни. Последуйте за мной в темницу, где томится несчастный, считая минуты до свидания с вами. Быть может, эта тайна не имеет для вас особого значения, но неужели вы откажетесь утешить человека, которому суждено завтра умереть?

Молодой человек оделся и вышел вслед за священником. Было около полуночи, а народ все прибывал и прибывал. Немалых трудов стоило графу и священнику пробиться к тюрьме, со всех сторон окруженной стражей.

Тюремщик с фонарем в руке повел их в полном молчании по длинным коридорам и остановился у окованной железом двери.

— Входите, — сказал он.

Просторная камера скорее напоминала комнату. Только решетки на окнах говорили о том, что это тюрьма. Здесь стояла кровать, стол и несколько стульев, на стене даже висело зеркало. В глубине виден был черный алтарь. После вынесения приговора преступника держали в часовне, и утром и вечером туда приходил духовник помолиться за того, кто в скором времени покинет этот мир.

В этом месте рассказа граф и Доминик незаметно переглянулись, они знали, что такой обычай существует только в Испании и подвластных ей колониях. Дон Хаиме, не подозревая, что допустил оплошность, спокойно продолжал:

— Приговоренный сидел у стола и при свете лампы читал. Когда священник с бароном вошли, он вежливо им поклонился и сказал:

— Господа, садитесь, пожалуйста. Подождем очевидцев того, о чем я вам буду рассказывать, я пригласил их, чтобы вы удостоверились в правдивости моих слов и покарали зло.

Священник и барон кивком выразили свое согласие и сели.

В наступившей тишине слышны были только шаги часового за дверью.

Преступник сел на прежнее место и углубился в размышления.

Воспользовавшись этим, барон стал внимательно его изучать.

На вид ему было под сорок. Высокий, отлично сложен, движения плавные, можно даже сказать грациозные. Гордо вскинутая голова, как у человека, привыкшего повелевать. Проницательный взгляд. Лицо его, с прекрасными чертами, было и нежным, и волевым, что придавало ему особое своеобразие. Черные как смоль, густые волосы ниспадали на широкие и могучие плечи. Костюм из черного бархата, какого-то необычного покроя подчеркивал матовую бледность лица и усиливал впечатление, производимое этим удивительным человеком. В коридоре послышались шаги, щелкнул замок, и дверь отворилась, в камеру вошли двое.

Тюремщик запер за ними дверь и удалился.

Один из вошедших был начальник тюрьмы, бодрый с виду, несмотря на свои шестьдесят лет, со спокойным лицом и коротко остриженными седыми волосами. Второй — офицер, довольно молодой с совершенно бесцветным, ничего не выражающим лицом. Он словно был создан для формы и в штатском, видимо, выглядел бы комично.

Оба поклонились и стояли в ожидании, не понимая, зачем их сюда позвали.

Заметив на их лицах немой вопрос, осужденный принялся объяснять, в чем дело.

— Господа, — сказал он — через несколько часов я предстану перед судом Божьим, более грозным, чем суд человеческий. Я долго вел войну с законом и людьми, совершил множество преступлений, служил орудием в руках тех, кто, движимый злобой и местью, совершал кровавые преступления. Я заслужил свою кару и мужественно встречу смерть. Но прежде, чем уйти из этого мира, хочу покаяться во всех страшных грехах и молю Всевышнего не простить меня — на это я не смею надеяться, а хотя бы смягчить мою участь.

— Хорошо, сын мой, — тихо сказал духовник, — уповайте на Бога — его милосердие беспредельно.

Красная Рука долго молчал, потом снова заговорил:

— Я желал бы, прежде чем наступит мой смертный час, вернуть жизнь тем, у кого я отнял ее, но это невозможно. Мои жертвы спят мертвым сном. Но среди моих преступлений есть одно, пожалуй, самое страшное. И я хотел бы предотвратить его последствия. Затем я и позвал вас, чтобы в вашем присутствии дать показания и изобличить соучастников этого преступления. Приезд барона Октава как раз накануне моей казни не что иное, как перст Божий, указующий, что я еще не искупил свои грехи на этой земле. Я открою вам страшную тайну и хочу, чтобы при этом были свидетели, тогда можно будет покарать всех виновных.