Александр Дюма - Черный тюльпан

— О, конечно, есть, даже много, — ответила Роза.

— И они вам пишут?

— Пишут.

— Теперь, раз вы умеете читать…

И Корнелиус вздохнул, подумав, что это ему, несчастному заключенному, Роза обязана тем, что может читать теперь любовные записки, которые она получает.

— Ну так что же, — сказала Роза, — мне кажется, господин Корнелиус, что, изучая своих поклонников по их запискам, я только следую вашим же наставлениям.

— Как моим наставлениям?

— Да, вашим наставлениям. Вы забыли, — сказала Роза, вздыхая в свою очередь, — вы забыли завещание, написанное вами в Библии господина Корнелия де Витта. Но я-то его не забыла, так как теперь, когда я научилась читать, перечитываю его ежедневно, даже два раза в день. Ну так вот, в нем вы и завещаете мне полюбить и выйти замуж за молодого человека, двадцати шести-двадцати восьми лет. Я ищу этого молодого человека, и так как весь день мне приходится тратить на уход за вашим тюльпаном, то должны же вы предоставить мне для поисков вечер.

— О Роза, завещание было написано в ожидании смерти, но, милостью судьбы, я остался жив.

— Ну хорошо, тогда я перестану искать этого прекрасного молодого человека двадцати шести-двадцати восьми лет и буду приходить к вам.

— Приходите, приходите, Роза!

— Да, но при одном условии.

— Оно принимается заранее.

— Если в продолжение первых трех дней не будет разговоров о черном тюльпане.

— Мы о нем больше никогда не будем говорить, Роза, если вы этого требуете.

— О нет, — сказала молодая девушка, — не нужно требовать невозможного.

И, как бы нечаянно, она приблизила свою свежую щечку так близко к решетке, что Корнелиус мог дотронуться до нее губами.

Роза в порыве любви тихо вскрикнула и исчезла.

XXI

ВТОРАЯ ЛУКОВИЧКА

Ночь была прекрасная, а следующий день — еще лучше.

В предыдущие дни тюрьма казалась мрачной, тяжелой, гнетущей. Она всей своей тяжестью давила заключенного. Стены ее были черные, воздух холодный, решетка такая частая, что еле-еле пропускала свет.

Но, когда Корнелиус проснулся, на железных брусьях решетки играл утренний луч солнца, одни голуби рассекали воздух своими распростертыми крыльями, другие влюбленно ворковали на крыше у еще закрытого окна.

Корнелиус подбежал к окну, распахнул его, и ему показалось, что жизнь, радость, чуть ли не свобода вошли в его мрачную камеру вместе с этим лучом солнца.

Это расцветала любовь, заставляя цвести все кругом, — этот небесный цветок, еще более сияющий, более ароматный, чем все земные цветы.

Когда Грифус вошел в комнату заключенного, то, вместо того чтобы найти его, как в прошлые дни, угрюмо лежащим в постели, он застал его уже на ногах и напевающим какую-то оперную арию.

Грифус посмотрел на него исподлобья.

— Ну что, — поинтересовался Корнелиус, — как мы себя чувствуем сегодня утром?

Грифус косо посмотрел на него.

— Как поживают собака, господин Якоб и наша красавица Роза?

Грифус заскрежетал зубами.

— Вот ваш завтрак, — сказал он.

— Спасибо, друг Цербер, — сказал заключенный. — Он прибыл как раз во время, ибо я очень голоден.

— А, вы голодны?

— А почему бы и нет? — спросил ван Барле.

— Заговор как будто подвигается, — сказал Грифус.

— Какой заговор? — спросил Корнелиус.

— Понятно, мы знаем, в чем дело. Но мы будем следить, господин ученый, мы будем следить, будьте спокойны.

— Следите, дружище Грифус, следите, — сказал ван Барле, — мой заговор, так же как и моя персона, всецело к вашим услугам.

— Ничего, в полдень мы это выясним.

Грифус ушел.

— «В полдень», — повторил Кронелиус, — что он этим хотел сказать? Ну, что же, подождем полудня; тогда увидим.

Корнелиусу не трудно было дождаться полудня: ведь он обычно ждал девяти часов вечера.

Пробило двенадцать часов дня, и на лестнице послышались не только шаги Грифуса, но также и шаги трех-четырех солдат, поднимавшихся с ним.

Дверь раскрылась, вошел Грифус, пропустил людей в камеру и запер за ними дверь.

— Вот теперь начинайте обыск.

Они искали в карманах Корнелиуса, искали между камзолом и жилетом, между жилетом и рубашкой, между рубашкой и его телом, но ничего не нашли.

Искали в простынях, искали в тюфяке — тоже ничего не нашли.

Корнелиус был очень рад, что не согласился в свое время оставить у себя третью луковичку. Как бы она ни была хорошо спрятана, Грифус при этом обыске, без сомнения, нашел бы ее и поступил бы с ней так же, как и с первой.

Впрочем, никогда еще ни один заключенный не был более спокойным при обыске своего помещения.

Грифус ушел с карандашом и тремя или четырьмя листками бумаги, которые Роза дала Корнелиусу. Это были его единственные трофеи.

В шесть часов Грифус вернулся, но уже один. Корнелиус хотел как-нибудь задобрить его, но Грифус заворчал, оскалив клык, который торчал у него в углу рта, и, пятясь, словно боясь, что на него нападут, вышел.

Корнелиус рассмеялся.

Грифус крикнул ему сквозь решетку:

— Ладно, хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Последним должен был смеяться, по крайней мере, сегодня вечером, Корнелиус, так как он ждал Розу.

В девять часов пришла Роза, на этот раз без фонаря. Ей больше не нужен был фонарь, ведь она уже умела читать.

К тому же фонарь мог выдать ее: Якоб шпионил больше чем когда-либо.

Кроме того, свет позволял видеть, когда Роза краснела.

О чем говорили молодые люди в этот вечер? О том, что влюбленные говорят во Франции на пороге дома, в Испании — с двух соседних балконов, на востоке — с террасы дома.

Они говорили о том, что ускоряет бег часов, окрыляет полет времени.

Они говорили обо всем, только не о черном тюльпане.

В десять часов, как обычно, они расстались.

Корнелиус был так счастлив, как только может быть счастлив цветовод, которому ничего не сказали о его тюльпане.

Он находил Розу прекрасной, милой, стройной, очаровательной.

Но почему она запрещала ему говорить о черном тюльпане?

Это был большой недостаток Розы.

И Корнелиус, вздыхая, сказал себе, что женщина — существо несовершенное.

Часть ночи он размышлял об этом несовершенстве. Это значит, что все время, пока он бодрствовал, он думал о Розе.

А когда он уснул, она ему снилась.

Но Роза его снов была куда совершеннее, чем наяву: эта Роза не только говорила о тюльпане, но даже принесла Корнелиусу чудесный черный цветок, распустившийся в китайской вазе.

Корнелиус проснулся, весь трепеща от радости и бормоча: