Казаки. Происхождение. Воинские традиции. Государева служба - Жан Саван

и обязаны государству несением службы, как во время войны, так и в мирное время. Призванные защищать границы, участники всех предприятий русской армии, казаки, под командованием и управлением начальства, назначенного императором, сохраняют свою личную свободу. Когда Екатерина II ввела в Малороссии крепостное право, она поостереглась распространить эту мертвящую систему на малороссийских казаков.

Это ландвер[6], рожденный почвой и народными традициями, тщательно сохраняемыми в войсках; мощный ресурс, который лишь улучшили, нисколько не лишив его гибкости. Образец всякого военного поселения. Казацкий народ повсеместно пополняется за счет принятия в него новых добровольцев. Его существование вызывает удивление и восхищение.

Неизвестно, как объяснить эту магию казацкого имени, делающую тех, кто его носит, в равной мере способными и к сельской жизни, и к грому сражений. Действительно, путешественник, посетивший берега Дона, найдет там на каждом шагу богатые виноградники, возделанные поля, деревни или станицы, настоящие гнезда доблестных воинов, виноградарей и землепашцев. Пусть оттуда он отправится осмотреть Кавказскую оборонительную линию и увидит железную сеть, выкованную казаками, ежегодно вступающими в схватки с суровыми горцами, то оттесняемыми в свои горы, то затопляющими окрестные равнины.

Казаки охраняют северного колосса на берегах Байкала и на границе с Пруссией, возле дунайского устья и под стенами Свеаборга. С пикой в руке казак бдит, он на часах, он спокойно ждет, когда наступит для него время возвращения к домашнему очагу. Воин по призванию, а не по принуждению, казак всюду на боевом посту, трудится дома, готовый покинуть его по первому призыву, жизнерадостный в трудные моменты, верный по природе».

Много говорилось о доверчивости казаков. Она была неподдельной, с оттенком причудливой наивности, заслуживавшей уважения. Полковник Квитка, рассказывая об одном эпизоде Русско-японской войны (1904–1905), отмечает в своем «Дневнике»:

«Мои казаки вспоминали про разные события из совместной боевой жизни в Нерчинском полку и, между прочим, рассказали, как у казаков, бывших со мною в деле, сложилось убеждение, что у меня счастливая рука – этим они объясняли, что, будучи на крайних передовых позициях, мы ни разу не подверглись нечаянным нападениям, как то было с Любавиным на Фейншуйлине, с Суботиным – в Уйян-пине и с оренбургскими сотнями. Было также замечено, что казаки, бывшие со мною, не терпели значительного урона даже тогда, когда мы попадали под расстрел японцев чуть ли не в упор.

В турецкую кампанию донцы тоже верили, что мне и моим казакам сходило благополучно то, что для других имело бы роковой исход».

Также он указывает на эту черту относительно доверия казаков к некоторым из их старших командиров: «Я слышал, как казаки говорили: „Когда генерал Ренненкампф ведет отряд, так знаешь, что хоть убьют, то за дело“. Вот какое доверие он сумел внушить своим казакам, и это громадный козырь в руках начальника». В то же время он отмечает преданность казаков: «Мои казаки были рады меня вновь видеть, и я был доволен, что нашел их в добром здравии. Я люблю их и благодарен им за преданность, которую они мне многократно демонстрировали и доказали…»

Относительно боевых качеств забайкальских казаков полковник Квитка говорит следующее: «Молодецки действовали наши казаки. Все попытки японцев обойти наш левый фланг в близком и более отдаленном расстоянии были отражены казаками».

К некоторым своим командирам, даже временным, казаки испытывали пылкое восхищение и безграничную преданность. У нас еще будет случай вернуться к этой теме. Поручик Карамышев написал о том, кто вел забайкальских казаков к победе в 1900 году: «Так отряд лишился своего пылкого генерала, под храбрым командованием которого непобедимые войска получили боевое крещение, приобрели первый опыт и, преодолев все трудности похода, совершили подвиг, поставивший их в один ряд со старейшими полками армии… Грустно было расставаться с командиром, сберегавшим солдатскую жизнь и кровь, на совести которого не было ни единой напрасной жертвы. Генерал Ренненкампф не бравировал своей храбростью, но, презрев опасность, жертвовал в первую очередь собой, и следует признать, что в нашей военной истории мало таких людей, как Ренненкампф…»

Война менялась, развивалась, но казаки оставались превосходными воинами. Очевидно, они сожалели о войнах прошлого, к которым их пылкий темперамент подходил лучше, но все же были хорошими бойцами в современных войнах. «При сравнении настоящей войны с турецкой, – рассказывает полковник Квитка, описывая разочарования казаков из-за развития военной техники, – бросается в глаза, как бездымный порох изменил психологию бойцов: белые дымки выдавали противника, и на каждый выстрел можно было отвечать тем же – что давало уверенность в нанесении потерь неприятелю и надежду его отбросить. Теперь же видишь неприятеля только издали при передвижениях, а вблизи только при столкновении, во время атаки или обороны защищаемой позиции. <…> Вся поэзия былых войн пропала, нет более того подъема духа, того радостного настроения, которое вас охватывало при удачном бое. Результаты боев не известны до той поры, когда неприятель отойдет и вам удастся продвинуться вперед или же самому приходится отступать, молодечество сохраняется… Казаки, – снова рассказывает Квитка, – знают, что цель экспедиции – застать неприятеля врасплох в Сипингае, если только он не извещен уже о нашем приближении и сам не выступил навстречу нам, чтобы дать бой в месте, где конница не сможет использовать всю свою силу, – в этом лесу, например, через который мы медленно двигаемся узкой колонной, не имея возможности развернуться, тогда как пехота могла бы окружить нас и безнаказанно уничтожить. Несмотря на то что с минуты на минуту мы могли встретиться с неприятелем, казаки нарвали длинные ветки сирени и попривязывали к седлам…»

Эти люди, обладающие силой и ловкостью, гибкостью тела и зоркостью глаз, столь необходимой, чтобы рубить шашкой во время безумных скачек, иногда покидали войско навсегда. Превратности сражений могли сделать их победителями, но также они могли остаться лежать на полях сражений в далеких краях.

Казачья песня передает печаль этих расставаний:

Поехал казак на чужбину далёко

На верном коне на своем вороном.

Он край свой и Родину навеки спокинул,

Ему не вернуться в отеческий дом.

В 1914 году они выставили в русскую армию 162 конных полка, 171 отдельную конную сотню и 24 пеших батальона с соответствующей артиллерией. Казачий поэт, изгнанный с родной земли Октябрьской революцией 1917 года, Туроверов[7], писал о своей печали в том августе 1914 года, когда он и его сверстники – слишком юные, чтобы идти сражаться, – оставались дома, и у них уже никогда не появилось шанса «повоевать по-казачьи»:

Казаков казачки проводили,

Казаки