Валерий Елманов - Царское проклятие

— Мы все тебе верны, государь, — пролепетал Михайла Юрьич, начиная предчувствовать, в какую сторону гнет его государь.

— Не о том речь, — отмахнулся Василий Иоаннович. — Верность — она сродни покорству. Я, скажем, повелел, а ты, яко слуге подобает, исполнил. Истинная же в том и заключается, чтоб я токмо помыслил, а ты уж обо всем догадался да исполнил. Вот это и есть истинная, — произнес он чуть ли не по складам последнее слово, — верность. Уразумел ли?

— Уразумел, государь, — склонился Захарьин.

— Вот то-то. Я, знаешь ли, иной раз смотрю на человека и мыслю — истинно он мне верен али нет. А как проверишь? Да вот только как я тебе и сказывал — поведаю об чем-нибудь и гляжу на него далее. Тут-то сразу и ясно. Ну, бывает, что и ошибаюсь, — сознался великий князь. — Думаешь о нем славно, а он на деле — так, тряпка какая-то.

— И что с ним — голову с плеч? — побагровевший Михайла уже еле стоял на ногах.

Василий Иоаннович удивленно посмотрел на Захарьина и насмешливо хмыкнул:

— Это мне что ж — всех верных тогда лишиться придется? Нет, конечно. Пущай живет… где-нибудь. Русь — она большая. В ней вон сколь градов — и Углич, и Коломна, и Суздаль, и Тверь. Да мало ли. Но токмо не в Москве, а то я, как гляну на него потом, так мне сразу тошнехонько делается — про ошибку свою вспоминаю. Оно, конечно, и государи промашку дать могут, но ты уж мне поверь, Михайла Юрьев, больно оно неприятно. Да ты чего забагрянел-то ликом? Нешто заболел? — встревожился он и с силой потянул его за рукав кафтана. — Ну-ка, присядь подле.

— В жар чтой-то кинуло, — пожаловался тот.

— Это худо. Жар в мыльне хорош, да еще когда в него жениха при виде невесты кидает, — заметил великий князь. — Тогда это славно. Хотя с нашими невестами на Руси любого жениха в жар кинет. Других таких нигде нет, хошь где выбирай. Какие-то они все немочные да худосочные у иноземных государей. Одна лишь и была поприличнее, да и ту мой батюшка давно под венец сводил. Зато у нас на какую ни глянь — кровь с молоком. Я, вишь, тоже, когда наследник у меня родится, по примеру своего отца невесту ему сыщу. В иные земли заглядывать не стану — ни к чему оно. Сам ему из своих же и выберу. Но чтоб род достойный был, вот как твой, чтоб истинно верные в нем мне служили, а там пущай любую из этого рода берет — на ком глаз остановится. Ты сам-то как мыслишь? — спросил он, пытливо глядя на Михайлу Юрьевича.

— А что ж, дело хорошее, — еле выдавил тот, но тут же прибавил: — Так ведь сыны мои — Василий да Иван — токмо в силу входят. Их самих допрежь того женить надобно, а дочурок и вовсе нет.

Так что нет ничего подходящего для твоего наследника.

— Я же сказываю — из рода вашего, а не из детишек твоих, — спокойно поправил его великий князь. — Вон у тебя сколь братьев — и Роман, и Григорий, и прочие. Старинный род и московским государям завсегда верность хранил, еще со времен Андрея Кобылы, пращура твоего. Потому и уважаю его.

— Из рода — это хорошо, — вздохнул Михайла. — Да ведь с родом этим тоже как посмотреть, — попытался он вильнуть в сторону. — Вон Яковлевы как высоко сидят, а в нашу сторону вовсе не глядят. А ведь сам-то Яков стрыем мне доводится, да и сыны его Петр да Василий тож в братанах.

Василий Иоаннович насмешливо прищурился.

«Насквозь тебя вижу, черт ты эдакий, — говорил его взгляд. — Увиливаешь?»

«Увиливаю», — тоскливо отвечали глаза Кошкина-Захарьина — когда слова мысленно произносятся, то можно и откровенно ответить, почти без утайки.

«А нешто не понимаешь, что я слишком много тебе поведал? — ухмылялись прыгающие в зрачках великого князя проказники-бесенята. — Теперь у тебя два пути. Либо — либо. А так, как было раньше, в любом случае уже не будет».

«Мне бы хоть подумать!» — умоляли глаза Михайлы Юрьевича.

«Это можно, — великодушно разрешил Василий Иоаннович. — Отчего же».

И тут же вслух:

— Токмо недолго.

Захарьин вздрогнул:

— Что недолго, государь?

Василий усмехнулся.

— Болей недолго, — напомнил он и пояснил скучающе: — Сам ведаешь: с глаз долой — из сердца вон. Похвораешь, похвораешь, а опосля чрез месяцок придешь ко мне в палаты, ан глядь — и позабылся всем. Да и место твое какой-нибудь князь занял, из шибко шустрых да проворных.

«Это он что же — и срок мне установил, выходит?» — растерянно подумал Михайла.

Он ищуще заглянул в глаза Василия.

«А ты как думал? Я что — пять лет дожидаться буду, когда же там надумать соизволишь? Нет уж, милок», — явственно, будто в открытой книге, прочитал Захарьин и тут же услышал подтверждение.

— Дорога ложка к обеду. Когда обед уже на столе, а ложки нет — не блюдо откладывают, а ложку другую ищут. И находят. А та, старая, пусть себе валяется где ни то, — и тут же, приторно-ласково, но с напоминанием: — Ну, иди себе, иди с богом. Да отлежись как следует. Мне истинно верные слуги ох как потребны.

Как Михайла Юрьич уходил из покоев великого князя, он не помнил. Ну, выскочило напрочь из головы, и все тут. Ночь он почти не спал — размышлял. По всему выходило, что придется брать грех на душу, потому что иначе никак. Да, казнить его Василий Иоаннович, скорее всего, не станет, чтоб не вышло огласки, но и отказ его тоже не простит. Значит, опала. Ладно, если бы на него одного, но ведь туда же и сыновья угодят. Пусть сейчас они малы и совсем ничего не понимают — Василию, старшему, пятнадцатый годок идет, а Ивану и того меньше, однако ж и опала не на год, а на всю жизнь. Конечно, древность его рода никто не отнимет, но что проку в старине, которая сгорит во прах, испепеленная неумолимым пожаром пары десятков лет забытья.

«Опять же и награда обещана великая, — сам себя разжигал боярин, уже смирившись с неизбежным. — Такую заполучить — дорогого стоит. Пусть не он сам, но кто-то из сыновей или из братьев тогда и тестем великого князя станет. Выходит, в родичах у будущего наследника окажутся. Это уже не древность рода — тут узы покрепче. Такие не разорвешь. А сыновья сыновей что же? Они, выходит, и вовсе дядьями царицы будут. А их сыны? — лихорадочно рисовал перед собой радужную перспективу Захарьин, и сам себе ответил: — Братьями. Пусть двухродными, да и то не по отцу, но коль господь великому князю наследника не пошлет, тогда…»

Но дальше вглядываться в будущее не стал — уж очень оно слепило глаза. Пришлось обернуться лицом к настоящему и подумать о плате за это будущее.

«Да и какая там плата. Все равно ж помрет Димитрий, — думал он, вздыхая. — Жаль, конечно. В расцвете сил вьюнош, но таков уж его удел. На роду, знать, написано. Не иначе как у его колыбели первой из сестер Недоля[14] очутилась, так что уж теперь. Все едино — загонит его Василий Иоаннович в домовину. Ей-ей, загонит. Не мытьем, так катаньем. Вот и выйдет, что за его лишний годок весь мой род страдать должен. Да какое там, — тут же щедрой рукой скостил он отмеренный Димитрию срок. — Коли великому князю так невтерпеж стало, раз он об этом заговорил, то тут весь его срок в два-три месяца и уложится. Вон, повелит ему яду сыпануть, и вся недолга. Выходит, что до лета Димитрию все едино не дотянуть. Опять же и смертушка от яда куда страшней да мучительней, а мы подушечкой легонечко — миг един, и все — он даже и не почувствует. А там, глядишь, господь ему за смертные муки все грехи простит. И полетит его душенька прямиком в рай».