На коне: Как всадники изменили мировую историю - Дэвид Хейфец

Лошади выходили, сверкая шитыми золотом и серебром попонами, в гривы их были вплетены жемчуга и нефрит; конюхи давали им кубки с вином: лошади держали их во рту, а затем ставили на землю перед зрителями[349]. Нельзя было даже припомнить ничего столь же великолепного, как эти конные представления, которые к тому же были гораздо большим, чем просто шоу.

Лошадь из обычного животноводческого или военного ресурса, средства завоевания богатства и власти, превратилась в мощный символ этой самой власти. Сохранив свою древнюю роль связующего звена с духовным миром, она вдохновляла теперь и светских художников и поэтов. Эта динамика достигла пика в эпоху Тан, когда увлечение лошадьми не имело себе равных в истории Китая и, может быть, всего мира. Вместе со своими степными соперниками, а иногда и союзниками небесными тюрками (гёк-тюрками) китайцы подняли лошадь, искусство верховой езды и связанную с ними символику на новый уровень, причем в масштабах всего континента. Пока воины, дипломаты и купцы боролись за обладание лошадьми, стремясь обеспечить себе силу, которую мы сегодня называем «жесткой», аристократы и художники использовали лошадь как силу «мягкую», формируя устойчивые культурные нормы. Оба этих занятия аккомпанировали взлету и падению империй Тан и небесных тюрков, подготовив почву для того, чтобы в следующую тысячу лет в Азии как в политическом, так и в культурном плане господствовали лошади и их всадники.

Ни одна императорская династия в Азии не уделяла столько внимания коннице, которая к тому времени стала важнейшим родом войск, сколько уделяли ей танские правители[350]. Официальная история династии зафиксировала общее мнение в словах старого вояки эпохи Хань Ма Юаня: «Лошади – оружие государства. Если Небо отнимет это оружие, государство окажется под угрозой гибели»[351]. На пике могущества Тан китайская конница превышала размерами все, что были до нее. В императорских племенных хозяйствах и конюшнях содержались 700 000 лошадей: военное, логистическое и бюрократическое достижение масштаба, сравнимого разве что с космической гонкой или кораблестроением в Америке в годы Второй мировой войны. Преследуя свою амбициозную цель, империя Тан подчинила себе степь, о чем ни одна из предыдущих китайских династий не смела и мечтать.

Поначалу Тан соперничали за степь и нехотя делили власть над ней со своими соседями, небесными тюрками. Этот коневодческий народ в V в. сменил хунну в качестве основного поставщика лошадей в Китай. Он стал называть себя в честь огромного неба, под которым пас свои стада и которому поклонялся[352]. Как и хунну, гёк-тюрки правили большой степной империей, простиравшейся на запад до самого Аральского моря. Их огромная конница помогла первому императору Тан прийти к власти в 618 г., в один из тех неспокойных периодов, что время от времени прерывали преемственность китайских династий. Сам танский клан по материнской линии происходил из тюрков. Сначала, в обмен на военную поддержку, тюрки потребовали, чтобы новый император присягнул на верность их кагану, или хану ханов. Второй правитель империи Тан, Тай-цзун, пришедший к власти в 626 г., объединил Китай и использовал свои новые возможности, чтобы взять реванш над тюрками, которые теперь были вынуждены признать его каганом степи. В первый, но не в последний раз император Китая присоединил к своим владениям значительную часть бескрайних степных просторов.

Тай-цзун наслаждался ролью кагана и тем образом жизни, который он предполагал. Она давала ему повод вырваться из дворца и отправиться на встречу с союзниками-тюрками. Он страстно любил охотиться верхом; мандарины на такое занятие смотрели с сомнением, но император оправдывал его необходимостью поддерживать себя и своих всадников в состоянии боевой готовности. «Времена, – говорил он, – сейчас и вправду мирные, но о подготовке к войне забывать нельзя»[353]. Гражданские придворные его развлечений не одобряли. Они засыпали императора докладными записками, где напоминали о времени, потраченном на охоту, осторожно укоряли его за подражание тюркам и утверждали, что охота вредит крестьянам, чьи посевы топчут верховые. Тай-цзун возражал: «Я охочусь со своими приближенными в наших собственных владениях, так что мы не причиняем вреда крестьянам. В чем проблема?» На самом деле проблема заключалась в том, что конная охота мешала императору заниматься государственными делами, ведь его министры и придворные евнухи не готовы были рисковать головой, участвуя в императорских забавах. Занедужившая главная жена императора на смертном одре умоляла его бросить охоту, и он без всякого желания согласился[354]. Однако внимание Тай-цзуна к конной мощи государства никогда не ослабевало.

Китай выходит в степь

Тай-цзун завоевал и умиротворил обширные пространства за Великой стеной, принадлежавшие его бывшим союзникам тюркам. Лошадей можно было разводить и в Китае, но экономически это было менее выгодно; к тому же крестьяне, которым вечно не хватало земли, постоянно покушались на пастбища. Огромная конница нужна была Тан для того, чтобы захватывать степные пространства по ту сторону Великой стены. Земля эта, в свою очередь, нужна была для того, чтобы прокормить конницу. Чтобы компенсировать боевые и естественные потери, войску требовалось ежегодно обновлять 15% поголовья лошадей, а это 90 000 новых животных в год. Поэтому император основал в северо-западных областях, в сегодняшних провинциях Шэньси, Хэбэй и Ганьсу, 58 племенных хозяйств. В каждом племенном хозяйстве на 1200 га пастбищ содержалось до 3000 лошадей. Вместе эти конные заводы, вероятно, обеспечивали от 40 000 до 50 000 ремонтных лошадей в год[355]. Торговля с тюрками удовлетворяла оставшиеся потребности: животных выращивали 34 разных тюркских племени, причем каждая лошадь помечалась тамгой, или тавром клана, которому принадлежала[356]. Степные лошади регистрировались на границе, и тех, кто препятствовал их передаче государству, сурово наказывали.

Помимо земли, империя Тан нуждалась в умелых конюхах. Китайцы так и не узнали о лошадях достаточно, чтобы разводить их в нужном количестве, приучать к седлу и тренировать. Из хроник поздних династий, прибегавших к услугам китайских конюхов, мы знаем, что племенные хозяйства, полагавшиеся на местных, никогда не выполняли разнарядок на поставку подходящих лошадей. По этой причине в империи Тан брали на работу конюхов-тюрков. В императорских конюшнях трудилось более 5000 человек, а штат каждого племенного хозяйства составлял от 500 до 700 человек. Считается, что в этот период в Китай иммигрировало более миллиона тюрков – либо в качестве конюхов, либо в качестве наемных солдат[357].

Китайцы, как и индийцы, в стойлах особенно нервных жеребцов держали обезьян. Но, в отличие от Индии, они делали это не для того, чтобы у лошади был компаньон. Китайцам казалось, что бородатые выходцы из Центральной Азии сами похожи на