Шелковый Путь - Колин Фалконер

— Он указал над головой. — Например, вон то мы называем Большой Медведицей. Если долго смотреть, можно представить себе очертания медведя.

— Тогда у тебя прекрасное воображение, — сказала она, и он рассмеялся. — Для нас это Семеро Гигантов. Видишь ту звезду, вон там. Это Золотой Гвоздь. Там боги привязывают своих коней.

— Вы верите в нескольких богов?

— Я верю, что их может быть несколько. Кто знает?

— Но есть только один Бог, который сотворил нас и все сущее.

— Откуда ты знаешь, что бог только один? Ты был на Голубом Небе, чтобы убедиться в этом?

— Это моя вера.

— Вера, — повторила она. — У меня есть вера, что мой конь довезет меня до конца пути. Остальное я должна знать сама.

Они немного помолчали.

— У тебя есть дети, христианин? — внезапно спросила она.

— Была. Дочь.

— Что с ней случилось?

— Она умерла.

— А твоя жена?

Он замялся. Сколько он должен рассказать этой женщине о своем прошлом? И даже если расскажет, сколько она сможет понять, если ее обычаи так сильно отличаются?

— Она далеко, во Франции.

— Ты ее любишь?

— Я любил ее тело.

— Давно ты ее не видел?

— Уже много лет. Думаю, она уже и забыла, как я выгляжу.

— Почему ты к ней не вернешься?

— Потому что она, по правде, не моя жена. Она принадлежит другому. Это грех на моей душе.

Хутулун кивнула. Взять жену другого мужчины было преступлением и у татар. Она плотнее закуталась в шарф, защищаясь от холода. Он видел только ее глаза и отблеск огня в них.

— Скажу тебе откровенно, — произнес он. — Я никогда не думал ни об одной женщине как о чем-то большем, чем подушка, нечто мягкое, с чем можно лечь ночью. Я не слишком вольно говорю?

— Нет, конечно. У моего отца много жен, которых он держит для телесных утех. Но любимая жена у него только одна, и теперь, когда он стал старше и кровь его остыла, он проводит с ней большую часть времени. Они много разговаривают.

— Иметь больше одной жены — это неправильно.

— Почему?

— Мужчина должен контролировать свои низменные желания. Они оскорбляют Бога.

— Это то, чему учит тебя твой святой человек?

— Может, я его и не слишком жалую, но я верю, что он понимает волю Божью лучше меня.

— Как человек может понять волю богов? Столько в жизни неопределенного.

— Закон Божий незыблем. А дело людей — его соблюдать.

— Меня с детства учили подчиняться лишь закону Чингисхана, нашего Великого хана, потому что именно это делает нашу империю сильной. А что до богов, мы стараемся прислушиваться к духам Голубого Неба, как можем. Но ни в чем нет уверенности.

— Твой Чингисхан учил тебя, что мужчине правильно иметь столько жен, сколько он пожелает?

— Женщина — это не просто теплое место для твоих желаний, христианин. Это еще и голодный рот, и у нее есть чрево, чтобы растить детей. Не аппетит мужчины ограничивает его желание к женщинам, а его богатство. Чингисхан говорит, что по закону мужчина не может брать жену другого для своего удовольствия; ибо это действительно преступление. Но только потому, что это угрожает миру в роду, а не потому, что это оскорбляет Дух Голубого Неба.

Жоссеран и представить не мог, что будет так откровенно говорить с женщиной о подобных вещах. Но здесь, под холодным сводом звезд и среди одиночества пустыни, он чувствовал себя свободным от уз своего общества и тирании своего Бога. Но ведь Бог был богом всех людей, не так ли, а не только богом франков?

— Скажи мне, — спросила она, — эта исповедь, о которой ты говоришь, то, что вы делаете со своими шаманами. Что вы им рассказываете?

— Мы рассказываем им о наших грехах.

— Ваших грехах?

— О вожделении к женщинам. О блуде.

— Значит, вы должны рассказывать им только о том, что делаете с женщинами?

— Не только. О нашей лжи, о насилии над другими. И о наших нечистых мыслях.

— Ваших мыслях?

— Если мы завидуем. Или если мы слишком горды.

— Значит, вы стыдитесь того, что делает вас человеком, а не богом. — В ее голосе звучало недоумение. — Это мешает вам грешить? Вам становится лучше, когда вы это делаете?

— Иногда. Я все еще живу в страхе вечного наказания.

— У вас бог, который делает вас слабыми, а потом наказывает за вашу слабость. Тебе это не кажется странным?

Он не знал, что ей ответить. Он снова подвел свою веру. Он не мог даже защитить свою религию в споре с татарской женщиной! Вместо этого он сказал:

— Ты говорила, что видела старика, ехавшего со мной в горах.

— Ты мне не веришь.

— Мне трудно в это поверить. И все же мне любопытно.

— Старик там, веришь ты в это или нет. Он там, любопытно тебе или нет.

— Если бы это было правдой, я думаю, я знаю, кто этот человек.

— Я говорю то, что вижу. Мне не нужны твои объяснения. Это не обязательно.

— Ты описываешь моего отца.

— Твой отец мертв? — Когда он кивнул, она сказала: — Почему это для тебя странно, христианин? Наши предки всегда с нами. Мы должны их чтить, иначе они принесут нам несчастье.

— Ты веришь, что дух моего отца последовал бы за мной сюда, чтобы защитить меня?

— Конечно. Зачем еще ему быть там, ехать позади тебя?

— Зачем еще? Чтобы проклясть.

— Если он тебя проклинает, почему он не сбросил тебя с горы, когда ты пошел спасать своего шамана?

Жоссеран не нашел, что ответить. Ему отчаянно хотелось ей верить. И еще сильнее — обнять. Сердце его молотом колотилось о ребра, а внизу живота разливалось маслянистое тепло.

— Я никогда не знал такой женщины, как ты, — пробормотал он. На один безумный миг он представил, как коснется ее губ. И даже понадеялся, что она сама потянется к нему, что они прижмутся друг к другу под этим огромным звездным одеялом, пусть даже их спутники спят всего в нескольких шагах.

Но вместо этого она сказала:

— Я устала. Пойду спать.

Когда она скрылась во тьме, он остался сидеть на