Всадники красной смуты - Елена Анатольевна Прудникова

так и за историей с «немецкими связями» маячат одни и те же фигуры – министра внутренних дел г-на Переверзева и Керенского, который в июне 1917 года был военным министром, а в июле стал председателем правительства. Контрразведка не могла дать ход следственным материалам без разрешения Переверзева, и совершенно не верится, что тот пошел на эту меру без санкции вышестоящего начальства, то есть Керенского.

Но есть и еще более любопытные моменты. Рассмотрим повнимательнее историю с «немецкими деньгами».

Нет, я вовсе не хочу утверждать, что Ленин не брал деньги у немцев. Он взял бы их хоть у черта – почему не брать, раз дают? Другое дело, что Ильич не собирался ничем поступаться – но у немцев были основания финансировать большевиков и без каких-либо условий, просто ради той бучи, которую они устраивали в России. А раз так, какие к Ленину могут быть претензии?

Речь-то ведь шла совсем о другом. Во-первых, вопросы финансирования в повседневной политической жизни являются в известной степени табуированными, и ясно почему – если начать разбираться, кто кому дает деньги, стронется такая грязевая лавина, что погребет под собой всех. Социалисты Переверзев и Керенский, нарушив это табу, поступили не просто не по понятиям, а откровенно похабно. Но главное не в этом, а в самом механизме провокации.

Строилась она так: в апреле в Генштаб обратился некий прапорщик Ермоленко, который заявил, что завербован немецкой разведкой. На допросе он показал, что Ленин-де также немецкий агент. Ввиду «особой важности» информации троим членам кабинета министров – Керенскому, Некрасову и Терещенко[80] – поручили курировать расследование. Основное следствие вела контрразведка Петроградского военного округа – кстати, под это дело она установила слежку за большевистскими руководителями, прослушивала их телефонные переговоры. Что уж там она сумела найти – бог весть, к июлю следствие закончено не было, но какие-то материалы имелись.

Вечером 4 июля представители нескольких полков гарнизона были вызваны в контрразведку. Им представили «дело Ленина», которое, как уже говорилось, шокировало неискушенных солдатиков и привело к тому, что части гарнизона заявили о лояльности правительству. Но и это еще не все. Решив развить достигнутый успех, контрразведчики через двоих «возмущенных граждан» – бывшего представителя большевистской фракции в Думе Алексинского и эсера Панкратова – решили передать часть материалов в печать.

Все бы ничего, если бы «дело Ленина» не совпадало в базовых пунктах с другим делом, несколько более ранним – полковника Мясоедова, повешенного в марте 1915 года по обвинению в сотрудничестве с немецкой разведкой. И там тоже был «завербованный немцами» поручик, который обладал бездной не полагающейся ему по штату информации. Там тоже была шумная газетная кампания. Два раза суд оправдывал полковника, настолько липовым было обвинение, и лишь на третий раз, когда на судей уже конкретно надавили, Мясоедова все же приговорили к смертной казни. Приговор продавливал персонально великий князь Николай Николаевич… ну, это не слишком интересно, а знаете, кто составлял обвинительный акт по этому насквозь фальшивому делу? Гучков – тот самый, который был военным министром в конце апреля (когда прапорщик Ермоленко явился в Генеральный штаб с разоблачением Ленина), сторонник выполнения союзнических обязательств во что бы то ни стало и председатель Военно-промышленного комитета. А сменил его на министерском посту Керенский, курировавший расследование по поручению кабинета, а также руководивший контрразведкой как военный министр. Правда, интересно? Оба дела были сляпаны по одному шаблону – а в Петрограде оставалось слишком много людей, помнивших, при каких обстоятельствах был повешен полковник Мясоедов.

И когда «дело Ленина» передали в печать – вот тут проняло уже и кабинет министров. Князь Львов лично обзванивал газеты и убеждал их снять материалы с обвинениями. Со своей стороны то же самое делал Чхеидзе. Публикации удалось перехватить – выступила только откровенно желтая газетка «Живое слово», – но вот слухи, которые пошли из полков, остановить было уже нельзя. Вскоре материалы «Живого слова» вышли на листовках, и газеты принялись их бурно обсуждать. В итоге Переверзев вылетел в отставку – но дело уже было сделано.

И вот если свести все это вместе – откровенно провокационное поведение министра внутренних дел, историю с «немецкими деньгами», провал заведомо обреченного наступления и стрелков на крышах, – то мы получаем уже не стихийное выступление анархистов, а историю, очень похожую на провокацию. Заставить противника преждевременно выступить и разбить его, заодно скомпрометировав. Тем более что стояли за этим делом Гучков и Керенский. Первого злые языки постоянно обвиняли в слишком тесных связях с англичанами – куда более тесных, чем позволено русскому министру, а второй – вообще самая смутная фигура февральских месяцев, и если заняться поисками английского агента в российских верхах, то лучшей кандидатуры не найдешь.

Неужели кто-то думает, что большевикам эти соображения не пришли в голову – если не сразу, то хотя бы постфактум? Конечно, пришли. На VI съезде Сталин открыто обвинил правительство: «Ходят слухи, что у нас началась полоса провокаций в широком масштабе. Делегаты с фронта считают, что и наступление, и отступление, словом, все, что произошло на фронте, подготовлено для того, чтобы обесчестить революцию и свалить Советы. Я не знаю, верны эти слухи или нет, но замечательно, что 2 июля из правительства ушли кадеты, 3-го начинаются июльские события, а 4-го получаются известия о прорыве фронта. Удивительное совпадение!»

А ведь и правда: надо же, чтобы столько событий и так друг с другом срослись!

Практика «творческого марксизма»

Тише, Танечка, не плачь —

Не утонет в речке мяч!

Агния Барто

Впрочем, правительство провалило и репрессии, как проваливало все, к чему прикасалось. Ясно ведь, что разгромить большевиков не удастся, – у царского правительства и то не вышло, неужели же выйдет у Временного? Так надо по крайней мере арестовывать леваков и беречь правое крыло, представители которого будут капать на мозги остальным: вот видите, мы ведь говорили, насилие – это не метод…

А что получилось? Из десяти членов ЦК был арестован самый правый – Каменев, который сдался сам, чтобы «разоблачить» правительство на грядущем суде. У некоторых членов ЦК возникла та же замечательная идея и относительно Ленина, но тут уже возобладал здравый смысл, да и братья-социалисты дали понять, какие планы строились по поводу большевистского лидера. Днем 7 июля в Таврический дворец явились два видных большевика, Орджоникидзе и Ногин, и сообщили, что Ленин готов сдаться в руки властей, если приказ об этом будет утвержден ЦИК и