Валентин Ежов - Белое солнце пустыни. Полная версия

– И рахат-лукум!..

Они закричали все разом, в упор глядя на Гюльчатай. Гюльчатай сидела, опустив глаза, чувствуя свое полное ничтожество.

– Может быть, она его плохо ласкает?..

– Или ему не нравится, как она одета?..

Гюльчатай подняла глаза, полные слез.

– Мы сами должны ее приготовить!..

– Хозяин больше меня не хочет, – всхлипнула Гюльчатай. – Он решил отдать меня Петрухе…

– Петрухе? – переспросила Лейла. – Это меняет дело. Тогда пусть он назначает новую любимую жену.

– Погоди, – вмешалась Зухра. – Петруха прислал ему калым?

– Не-ет, – жалобно протянула Гюльчатай.

– Тогда не считается. Ты еще остаешься любимой женой.

Женщины окружили Гюльчатай, развязали свои узелки и стали наряжать ее, отдавали свои лучшие одежды, серьги, браслеты, кольца, накрасили по-своему ей глаза, брови…

Разодетая, вся в драгоценностях, Гюльчатай стояла, сияя невозможной красотой, как и полагалось любимой жене хозяина гарема.

– Теперь иди, – сказала бывшая любимая жена Абдуллы. – И не забудь: у нас должно быть завтра мясо!

Отряд Абдуллы расположился на ночлег в балке, у колодца – костров не зажигали, выставили часовых, улеглись прямо на песок, в одеждах.

Абдулла не мог спать; он не спал с тех пор, как похоронил Сашеньку. Он уселся на вершине бархана, скрестив ноги под собой и закрыв глаза. Вновь, в который раз, он представил лицо любимой женщины, ее взгляд, ее улыбку.

Саид тоже не спал, полулежа на песке, в окружении нукеров. Он думал об оставшемся в Педженте Сухове, о смертельней опасности, которая грозит этому русскому, когда Абдулла нагрянет в городок.

Сухов спас ему жизнь, и Саид был готов отдать ему свою. Но тогда оставался не отмщенным Джевдет, и эта мучительная раздвоенность не давала Саиду покоя.

В серьгах, кольцах, браслетах, разодетая и ярко накрашенная, шла Гюльчатай по галерее музея… Проходя мимо Петрухи, спавшего на топчане у входа в обнимку со своей винтовкой, Гюльчатай прикрыла лицо и постояла некоторое время над ним, потом исчезла в темноте.

Сухов продолжал с крыши наблюдать за ночным городом.

Бочки с керосином по-прежнему освещали улочки и дома.

Послышались легкие шаги – Сухов, оглянувшись, насторожился. Рука его легла на кобуру.

В люке чердака появилась Гюльчатай, она откинула чадру и ждала, когда Сухов заговорит с ней.

– Ты зачем пришла? – поинтересовался он, убирая руку с кобуры.

– Я пришла к тебе, господин, – ответила Гюльчатай и, улыбнувшись, приблизилась к Сухову. Лицо ее освещалось сполохами пламени.

– Ты чего это так расфуфырилась? – спросил он строго.

Призывно улыбаясь, Гюльчатай шла к нему, кокетливо пританцовывая.

– Ты чего? – спросил Сухов. – Чего ты?! – прикрикнул он.

Гюльчатай вплотную придвинулась к нему.

– Ты это оставь! – сказал он, оробев: совсем близко увидел ее глаза, губы, сделал шаг назад. – Брось, говорю!

Гюльчатай вновь придвинулась вплотную, спина Сухова уперлась в балку.

– Ты что, спятила? – прошептал он.

Гюльчатай, встав на цыпочки, крепко обняла его и влепила ему в губы поцелуй, потом еще и еще… Затем она опустила руки и застыла перед ним, глядя в пол. Сухов сел на ящик, обхватив голову руками.

– Теперь все… – тихо сказал он и тут же заорал: – Ты что наделала?! – Гюльчатай подняла на него глаза. – Теперь меня надо к стенке!

– Что это «к стенке»? – спросила она.

– Расстрелять, вот что! – крикнул Сухов.

– И я с тобой к стенке, – сказала Гюльчатай. – А как они узнают?

– Что узнают? – застонал он.

– Что я тебя целовала. Разве ты им сам скажешь?

– Нет, – ответил Сухов.

– И я – нет! – Гюльчатай засмеялась.

Он покачал головой.

– А ты вроде ничего девка!.. Ты знаешь, кто ты?

– Да. Я твоя коза.

– Что?!

– Ты сам сказал – мы все твои козы.

Сухов рассмеялся.

Девушка ласково дотронулась до его плеча.

– Господин…

– Опять! – прикрикнул Сухов.

– Ой!.. Товарищ Сухов, это плохо – таранька, таранька!.. Дай твоим женам мясо.

– Что? – удивился он.

– Дай самую плохую барашку… Гюльчатай будет тебя любить.

Сухов качнул головой, усмехнувшись.

– Хм… «барашку»… А где его взять? Каши и той нет, а ты мясо просишь. Одна таранька осталась.

Гюльчатай, продолжая ласково глядеть на Сухова, села ему на колени.

– Опять?.. Ты это оставь, – вновь растерявшись, он попытался отодвинуть ее от себя. – Мы же договорились насчет Петрухи, ну?

– Петруха? – широко улыбнулась Гюльчатай, продолжая сидеть на коленях у Сухова, и быстро погасила улыбку. – Я твоя жена. Разве не правда?

– Моя жена… дома, – с тоской в голосе проговорил Сухов.

– Разве ты не можешь сказать, что Гюльчатай твоя любимая жена?.. Разве она обидится?..

– Что, что?.. – спросил Сухов и, покрутив головой, громко хмыкнул. – Ха! Обидится! – Ему на секунду представилось, что с ним сделает Катя, когда он ей объявит, что с ними поселится еще одна его жена… Снова покачав головой, он начал втолковывать Гюльчатай: – Нам полагается только одна жена… Понятно?.. Одна! На всю жизнь. Бог так велел… Какая бы она ни была – плохая или хорошая. Одна. Понятно?

Гюльчатай удивилась.

– Как же так – одна жена любит, одна жена пищу варит, одна – одежду шьет, одна – детей кормит… И все одна?

– Ничего не попишешь…

– Тяжело! – с истинным участием сказала Гюльчатай.

– Конечно, тяжело, – согласился Сухов.

Она снова попыталась прижаться к нему.

Сухов спихнул красавицу со своих колен, строго сказал:

– Хватит, ступай!.. Спокойной ночи. Завтра поговорим…

Гюльчатай с обидой отвергнутой женщины взглянула на него:

– Тебе не нравится твоя коза, господин?.. Зачем же ты назначил меня любимой женой?

– Тебе сколько раз объяснять?! – закричал Сухов.

Поняв, что ее миссия окончательно провалилась, Гюльчатай покорно направилась к люку, со страхом ожидая встречи с остальными женами.

Сухов вздохнул, провожая взглядом фигурку юной женщины. Что там говорить – нравилась ему Гюльчатай, очень даже нравилась. Ее свежий поцелуй чуть не сразил его наповал. Да и обстановка была подходящая: тишина, теплая летняя ночь… Но Федор, который только что обрел надежду на встречу со своей любимой супругой, строго приказал себе – ни-ни!

Он поднялся со своего ящика, потянулся, шагнул к широкому парапету, окаймляющему крышу. На парапете по всему периметру дворца были расставлены изящные лепные башенки-беседки. Сухов уселся на парапет на самом краю крыши, протиснулся спиной между резными колонками и откинулся головой на острые завитки лепнины, чтобы не уснуть. Отсюда хорошо просматривались все улочки Педжента, освещенные пылающим в бочках керосином.