Йоханнес Йенсен - Поход кимвров

Смелая откровенность Мария наводит на мысль о том тевтоне, которому показали статую и который так невежливо о ней отозвался: в сущности, ответом своим он вынес приговор всему упадочному Риму; Марий тоже был мужлан, он олицетворял возврат от искусства к природе, обратное течение вещей! В Марии возродился старый строгий мужицкий дух республики; Рим поневоле обращался к своим низшим черноземным пластам, чтобы встретить натиск первобытной силы извне. Бюст, изображающий, как утверждают, Мария, во всяком случае, представляет портрет гражданина республиканской эпохи, в чертах топорного лица которого как бы застыло воспоминание о матери – о суровой, привыкшей жертвовать собой римлянке, воспитавшей его в строгости в родном доме, о женщине со вкусами простолюдинки и по-собачьи привязанной к своему роду, одной из матерей республики, соединявшей в себе преданность со свирепостью волчицы!

А это заставляло вспоминать о старинных методах воспитания, о почти забытых розгах; случай поднял нравственность в Риме; благородные римляне сами никуда не годились, но знали, что такое действенная сила. Понимали они толк и в интригах и умели вести игру, но страх подстегивал их, они трепетали, слабый румянец окрашивал дряблые щеки старых сенаторов, и они энергично принялись за дело, заседали день и ночь. Город прожужжал им все уши своею паникой, клиенты[15] окружали их, ломая руки, когда они выходили из сената; крупных купцов била лихорадка, ростовщики пылали, как медные, и их прошибал зеленый пот, их тошнило со страха и отчаяния: как и чем теперь спекулировать? Богатые вольноотпущенники каменели на Форуме, как статуи: что станет с их доходами, с домами, отдаваемыми внаем? С виллами и мавзолеями, уже воздвигнутыми ими для себя на Виа Аппиа? Не угодят ли они туда преждевременно? Или не лягут ли вместо них туда, под мраморные плиты, другие – недостойные – люди? На верном ли пути правительство? Правильный ли выбор сделал сенат? Следовало ли поручить спасение отечества простому солдату? Да, вот именно: тут как раз и нужен был простой человек! Сам язык римлян нуждался в упрощении.

Страх был всеобщим и никогда впоследствии не забывался. У авгуров и гарусников[16] не разглаживались на лбу морщины от усердного разгадывания примет по внутренностям животных и полету птиц. На Аркасе, издревле наблюдательном пункте Рима, откуда открывался вид на все четыре стороны, с утра до вечера изучали небосвод: что говорят звезды? Отцы семейств, выходя утром из атриума[17] в сопровождении рабов, несших свитки и акты, едва осмеливались переступить через порог: какая встреча ждет их? Не споткнутся ли они на пороге? Каких птиц увидят в воздухе первыми? Рев осла, ползущий по земле червь, мелькнувший в глазах заяц – даже если он висел в лавке торговца дичью – все служило зловещим предзнаменованием. Слухи о разных приметах плодились и облетали весь город: в большой подземной клоаке Рима слышалось странное бульканье: это плакало нутро города, – сообщали друг другу возчики и разносчики воды, леденея от страха в солнечный день. Никогда так не ощущалось в воздухе витание роковых сил, фатума; почти осязаемым женским обликом нависла над городом страшная судьба.

Беззащитные римлянки содрогались. Неужто они в самом деле попадут в лапы этих огромных косматых варваров? Вспоминались виденные ими послы – с золотистым пухом на руках, напоминавшие своей неповоротливостью медведей на задних лапах, а задорно-шаловливыми минами – новорожденных богов. И римлянки замирали, словно курицы перед грозой, задумывались. Кто прочел бы их мысли? Каких примет искали они, когда легионы выступали из Рима в поход, – маленькие плотные римские солдаты в полной походной форме, с походной кладью на плечах, выносливые и стойкие, как муравьи? Ах, наши славные храбрецы! Но их ведь знали уже вдоль и поперек до самых потайных родимых пятен и пятнышек на теле! Тсс! И римлянка возвращалась домой к своим зеркалам и рабыням; надо было умащаться и готовиться во всей своей красе встретить победителей – кто бы они ни были. Раздвоена была душа римлянки, когда Марий выступал в поход против варваров.

Но римлянки вновь обрели равновесие и надлежащую осанку, как и всегда перед лицом побежденных, когда Марий разбил варваров: сначала тевтонов при Акве Секстите, а затем и кимвров на Равдийских полях.

БИТВЫ

Орда варваров решила разбиться на два крыла; то преимущество, которое дало им при Араузио разделение римских сил, они теперь предоставляли врагу.

План-то у них был грозный: варвары намеревались с двух сторон охватить подошву полуострова, перейдя через Альпы в разных местах: тур должен был ущемить Рим между своими рогами. Но в результате Марий сломал сперва один рог, потом другой.

Всю орду сразу он вряд ли одолел бы; каждая половина и то доставила ему немало хлопот.

С самого начала он призвал на помощь технику Рима – сначала военное искусство, потом уж война! Предприняты были обширные инженерные работы на Роне – во входных вратах в Рим, через которые ожидалось вторжение врага на обратном его пути из Испании. Враг и нашел Мария с его войском, укрепившимся в неприступном лагере; вдобавок он урегулировал течение Роны, вырыл каналы и тем самым обеспечил себе подвоз провианта и военной амуниции, а также связь с Римом. Кроме того, этими обширными работами он поддерживал в войсках бодрость духа и вытравлял из них римскую лень и беспечность.

Под его началом были солдаты нового набора, которых он мог воспитать по-своему, – теперь ведь в войска принималось и внеклассовое население Рима, а не как прежде – исключительно исконно свободнорожденные римские граждане, считавшие войну своей привилегией. Марий ввел вербовку – далеко идущий прием, имевший важные последствия как для аристократии, так и для простолюдинов – во вред одним, но на пользу другим, – и заключавший в себе зародыш самодержавной власти; войско, усилив свою мощь и влияние, вознесло на острие своих мечей диктатуру вождя. Через несколько лет после этих событий родился младенец, который, возмужав, дал этому зародышу свое имя – Цезарь. Словом, сначала были подняты народные пласты, затем создана новая армия и, наконец, руками отдельных людей надето ярмо на все классы Рима и на добрую половину всего мира; немногие люди определили судьбу столь многих поколений, как ни с чем не считавшийся Марий.

Кроме того, что он заставлял своих солдат рыть землю, и – вероятно, не без мрачных намеков на то, кого она должна поглотить, – Марий железной рукой приучал их к повиновению и дисциплине, учил переносить лишения, создавал из них профессионалов войны, измышлял чудовищные усовершенствования их оружия, снабдил, например, римское копье – пилум – крючком, чтобы железо застревало в теле врага, как гарпун, и въедалось прочнее. И методически он приучал солдат к диким образинам варваров, их звериному вою, учредив нечто вроде школы или театра; его войска с высоты лагерных валов ежедневно созерцали врагов – пока что из-под надежного укрытия – и постепенно стряхивали с себя цепи панического ужаса.