Редьярд Киплинг - Наулака: История о Западе и Востоке

— А вот теперь, — сказал Джуггут Сингх после того, как они с четверть мили проехали с такой скоростью, — теперь можно и припустить.

Он нагнулся, подтянул стремена и начал бешено хлестать свою кобылу. Ничто, кроме страха смерти, не могло заставить изнеженного дворцового евнуха скакать таким аллюром.

Тарвин глянул на то, как он вертелся в седле, усмехнулся в последовал за ним.

— Да, ковбой из вас не получился бы, а, Джуггут?

— Едем, — задыхаясь, выкрикнул Джуггут Сингх. — Вон к той расселине между горами! Видите сторожевую башню на дальнем конце запруды? — спросил Джуггут Сингх. — Цыганка там.

— Неужели всю жизнь меня будут так называть? — произнёс в темноте чей-то голос, мелодичный и ласковый. — Хорошо, что я мягкого нрава, а то бы ты поближе познакомился с рыбами в этом водоёме, Джуггут Сингх.

Тарвин дёрнул поводья и рывком остановил лошадь, потому что рядом, едва не касаясь уздечки, возникла с головы до ног укутанная в облако светло-жёлтой газовой ткани грациозная фигура. Женщина вышла из-за гробницы темно-красного цвета, в которой был некогда захоронен воин-раджпут, каждую ночь, по поверью сельских жителей, объезжающий верхом построенную им самим плотину — вот почему никто не ходил на Дунгар Рао после захода солнца.

— Спускайтесь с лошади, сахиб Тарвин, — произнёс голос, в котором угадывалась насмешка. — Я уж, во всяком случае, не серая обезьяна. Джуггут Сингх, подожди меня с лошадьми у сторожевой вышки.

— Да, идите, Джуггут, и не засните там, пожалуйста, — приказал Тарвин, ~ вы нам можете понадобиться. — Он спешился и встал перед закутанной в покрывало Ситабхаи.

— Шеканд, — сказала она после некоторого молчания, протягивая ему ручку, которая была даже меньше, чем у Кейт. — Ах, сахиб, я знала, что вы придёте. Я знала, что вы не испугаетесь.

Она не отнимала свою руку, пока говорила, а, наоборот, нежно сжимала его пальцы. Тарвин обхватил крохотную ручку своей широкой ладонью и пожал её с такой силой, так искренне, что заставил её невольно вскрикнуть.

— Я счастлив познакомиться с вами, — сказал он, а она прошептала:

— Клянусь Индрой, ну и хватка! И мне тоже приятно вас видеть, — отвечала она громко. Тарвин заметил, как мелодичен её голос. И ему очень хотелось увидеть лицо, скрытое под покрывалом.

Она спокойно села на край могильной плиты, жестом предложив ему сесть рядом.

— Все белые любят говорить прямо, — проговорила она по-английски, медленно и с акцентом. — Скажите мне, сахиб Тарвин, что же вы знаете?

При этих словах она отбросила покрывало и повернула к нему лицо. Тарвин увидел, что оно прекрасно. И это впечатление незаметно заслонило собой все прочее — все то, что он узнал о ней раньше.

— Вы ведь не хотите, чтобы я сам себя выдал, не так ли, королева?

— Я вас не понимаю. Но я знаю, что вы говорите не так, как другие белые люди, — сказала она мягко.

— Значит, вы не ожидаете, что я скажу вам правду?

— Нет, — ответила она. — Иначе сказали бы, почему вы здесь. Зачем вы причиняете мне столько беспокойства?

— Именно я причиняю вам беспокойство?

Ситабхаи засмеялась, откинувшись назад и положив руки за голову. Тарвин с любопытством разглядывал её при свете звёзд. Его чувства были обострены, он был настороже и время от времени внимательно осматривал все вокруг. Но он ничего не видел, кроме тусклого блеска воды, плескавшейся у подножия мраморных ступеней, и ничего не слышал, кроме совиных криков.

— О, сахиб Тарвин, — сказала она. — Знаете, после того, как это случилось в первый раз, мне было вас так жалко.

— Когда же это было? — поинтересовался Тарвин рассеянно.

— Ну, конечно, тогда, когда седло перевернулось. А потом, когда с лесов упала балка, — я думала, что хотя бы ваша лошадь покалечена. Ушибло её?

— Нет, — ответил Тарвин, ошеломлённый её подкупающей откровенностью.

— Не может быть, чтобы вы ни о чем не догадывались, — проговорила она чуть ли не с упрёком.

Он покачал головой.

— Нет, Ситабхаи, моя дорогая, — произнёс он медленно и со значением. — О вас я и не подумал, и это будет мне вечным позором. Но теперь я, наконец, начинаю соображать, что к чему. Наверное, маленькие инциденты на плотине — тоже ваших рук дело — и на мосту, где застряла нога лошади, и на насыпи, когда меня норовили сбить с ног телегой. А я-то думал, что это все результат дьявольской небрежности туземцев! Да, что сказать… — Он засвистал какую-то мелодию, и, словно ей в ответ, в камышах раздался хриплый крик журавля.

Королева вскочила на ноги и прижала руки к груди.

— Это условный сигнал! — А потом, снова опустившись на край могильной плиты, добавила: — Но я знаю, вы никого не привели с собой. Я знаю, вы не побоялись приехать сюда один, без спутников.

— О, я вовсе не стараюсь погубить вас, юная леди, — ответил он. — Я все ещё не могу прийти в себя от восхищения вашими весьма изобретательными шалостями: вы в этом деле устали не знали. Оказывается, вы виновница всех моих невзгод? А эта шутка с плывуном, в котором завязла моя лошадь, была очень мила. Вам частенько приходилось устраивать такое?

— А, там, на плотине! — воскликнула королева, махнув рукой. — Я просто велела им устроить что-нибудь, что им по силам. Но они очень неловкие — ведь это просто кули. Они рассказали мне, что они сделали, и я на них рассердилась.

— Ну и что, вы убили кого-нибудь из них?

— Нет, а с какой стати я буду это делать?

— Ну, если на то пошло, с какой стати вам так хочется убить меня? — сухо поинтересовался Тарвин.

— Мне не нравится, когда сюда приезжают белые и живут здесь, а про вас я знала, что вы приехали сюда не на день, а чтобы жить. Кроме того, — продолжала она, — вы понравились махарадже, и я никогда прежде не убивала белых людей. А потом, как на грех, вы и мне понравились!

— О! — ответствовал на это Тарвин.

— Клянусь Маланг-Шахом, вы и об этом не догадывались! — она клялась именем бога, которому поклоняется её народ — именем цыганского бога.

— Не надо! Какое это имеет отношение к делу? — сказал Тарвин.

— А вы убили мою любимую обезьяну, — продолжала Ситабхаи. — Она каждое утро приветствовала меня и была при этом ужасно похожа на Лухмана Рао, первого министра. Сахиб Тарвин, я знавала многих англичан. Я плясала на канате, натянутом перед походными офицерскими столовыми, во время марш-броска. Я протягивала большому бородатому полковнику чашечку, в которую собирала подаяние, и в это время я ему ещё и до колена не доставала. — И она рукой показала, какой маленькой тогда была; — А когда я подросла, — продолжала она, — мне казалось, что я знаю сердца всех людей. Но клянусь Маланг-Шахом, сахиб Тарвин, я никогда не видывала такого человека, как вы. Нет, — продолжала она почти умоляющим тоном, — только не говорите мне, что вы ничего не замечали. Есть такая любовная песня: «Я от луны до луны не спала из-за тебя» — и эта песня обо мне. Иногда мне кажется, что я не очень-то и хотела бы видеть вас мёртвым. Но было бы лучше, если бы вы умерли. Я и только я одна управляю этим государством. А сейчас, после того, что вы сказали королю…