Михаил Зуев-Ордынец - Последний год

— Извольте вот взглянуть, какие нам указания были даны. Самим Александром Андреевичем Барановым сии «Указания» составлены.

И голосом крепким, проникновенным, он прочитал, как молитву;

«Утвердясь крепко и навечно на американских берегах Великого океана, сделать тем Россию океанической всемирной державой. Мы освоители нового отечества. Дорожите славным именем Русским».

Македон Иванович вытащил снова платок и высморкался сердито.

— Вот тебе и держава океаническая! Вот тебе и новое отечество! Хотелося лося, да не удалося! Тошнит меня от петербургской подлости и скудоумия! Им, попугаям да стервятникам петербургским, Родиной торговать не в диковинку, а нам это не лапоть на лапоть иль сапог па сапог менять! Родину с кровью от сердца отрывают!

— Эх, взять бы дубину да размахнуться бы! — крикнул Андрей зазвеневшим голосом. От яростного его замаха книга вырвалась из пальцев и отлетела далеко в сторону. Андрей отвернулся и уткнулся лбом в полки.

Македон Иванович поднял книгу, аккуратно положил ее на стол.

— Главный управитель князь Максутов, знаете, чем сейчас занимается в замке своем на Кекур-Камне? — сказал от стола капитан. — Пишет списки, кто хочет в Россию поехать, а кто, может быть, и остаться захочет и американское подданство принять. Таким американцы бесплатно две десятины земли дают. И мне такой запрос прислан.

— И что же вы решили? — быстро обернулся Андрей.

Капитан сунул ладони под мышки и опустил голову. У него была привычка в минуты трудных раздумий совать ладони под мышки.

— Дерево вверх корнями не растет! — решительно поднял голову и выдернул руку капитан. — Я шомпол старого закала и российскому имени не изменю!.. А вы, человек просвещенный и в демократических кружках вращавшийся, как вы в сей последний час решаете?

— Решаю так же, как и вы! — воскликнул Андрей.

— Значит, по рукам? — протянул руку Македон Иванович.

— По рукам! — крепко ударил Андрей ладонью по его ладони.

— Значит, опять вместе будем? — схватив руку Андрея обеими руками и тряся ее, обрадованно загремел Македон Иванович. — На Амур подадимся! Там просторно! Там квартальных и жандармов нет еще. Зверовать там будем!..

Македона Ивановича прервал стук в окно.

АПОСТОЛ С БАЛАЛАЙКОЙ

Стучали в волоковое окно без рамы и стекол, закрывавшиеся наглухо деревянной задвижкой — волоком. Оно было прорублено в стене, выходившей за палисад. В дни большого скопления приехавших с пушниной индейцев на двор редута не пускали, а расторжку с ними вели через это окно.

— Кого бог принес? — крикнул капитан, подойдя к окну, но не открывая волока.

— Хвала господу Иисусу и пресвятым угодникам! — пропел за окном детский дискант.

— Отец Нарцисс пожаловал, — сказал капитан и, открыв волок, крикнул: — Иди к воротам, отец, отопру!

Македон Иванович вышел. Вскоре послышался скрип редутных ворот и повизгивание усталых ездовых собак. Затем загремело что-то в сенях, отворилась дверь, и в избу влетел тяжелый объемистый мешок, за ним второй такой же, а за мешками, прогибая половицы, поступью Каменного Гостя, вошел иеромонах Нарцисс, наезжий поп, как звали на Аляске миссионеров. Был поп огромен ростом, широк до жути в плечах, могуч в груди и тяжек на поступь, как высеченный из желтого камня языческий идол. В жилах отца Нарцисса текла медленная густая кровь эскимосов. Покарябанное оспой, желто-дубленое лицо его было плоско, как тарелка, и ничто не выражалось на этом лице, словно иеромонах не знал никаких страстей: ни горя, ни радости, ни гнева, ни любви. Но черные, как уголь, глаза его в узких азиатских щелках были по-детски невинны, ясны и добры. За широкий кожаный пояс свой иеромонах заткнул, как нож или топор, огромный медный наперсный крест, чтобы не мешал в пути управляться собаками, а в руках он бережно держал маленькую, изящно сделанную балалайку.

Вошедший вслед за монахом Македон Иванович подошел к нему, сложив руки лодочкой, под благословение. Отец Нарцисс вытащил из-за пояса и одел на грудь крест и тогда только прривычно замахал волосатыми ручищами. А благословив, ткнул руку в губы капитану. Македон Иванович благоговейно приложился к ней.

— А ты, атей [43], без божьего благословения живешь? — с добродушным осуждением посмотрел монах на Андрея. Тот молча улыбнулся.

Скинув теплый ватный подрясник, отец Нарцисс бесцеремонно затопал к столу. Придвинув скамью, пошатал ее, испытывая прочность, и сел, тяжелый, широкий, неподвижный.

— Угощай, Македон, зело бо взалкал на стезе моей.

— А откуда и куда, отче, тропу ведешь? — спросил капитан, придвигая к монаху доску с жареной олениной и штоф с ерошкой.

— С Хорошей Погоды [44] теку. Бегал проведать тамошних индианов-новокрещенов, как они, мои овечки, без пастыря пасутся.

— Путина добрая! — сказал уважительно Македон Иванович. — Верст триста отмахал! И дивно мне, как тамошние овечки до сей поры пастыря своего не прирезали.

— Все бога для. А от тебя в Икогмют, в миссию побегу.

Андрей знал, что до Икогмютской православной миссии в устьях Юкона еще добрых верст восемьсот будет. И он вообразил, как именно побежит монах, погоняя собак, грохоча среди безмолвия пустынь пудовыми яловыми сапогами с широчайшими, в ведро, рыжими голенищами. Развевая полы подрясника и космы прямых и жестких эскимосских волос, будет он бежать, задыхаясь от ледяного ветра по необъятным равнинам, под холодной луной, и длинная тень огромного монаха заскользит по снегам. И так всю жизнь, в трудных походах, в лишениях, в голоде, в смертельных опасностях. Только религиозные фанатики, вроде попа Нарцисса, способны месяцами бродить по тундрам, горам, лесам, ночевать под сугробами, тонуть на порогах, сушиться на ветру и крестить индейцев, алеутов, жечь их идолов, расторгать браки многоженцев, оставляя им одну жену, и ждать за это мучительной смерти под дикарскими топорами и копьями. Они ставили на своих тропах кресты из бревен или вбивали их на приморских скалах, и кресты эти были маяками для русских моряков или метой для зверобоев и купцов, идущих по следам наезжих попов. На полях евангелий и псалтырей они записывали не только имена крещеных дикарей, но и версты расстояний от стойбища до стойбища, и пометы о рудных местах, бобровых запрудах, о горных перевалах и волоках между реками. Они считали свое дело святым, апостольским, работой «бога для», не замечая, что выполняют работу разведчиков и пролагателей путей для купцов и завоевателей.

— А к тебе, Македон, завернул я в страхе и смятении. Слыхал, дела-то какие?

Капитан понимал, о чем говорит монах. Об этом сейчас каждый русский на Аляске говорит.