Александр Лукин - "Тихая" Одесса

Таких историй существовало множество. Трудно сказать, что было в них правдой, что выдумкой, — сам Шурка ни от чего не отказывался.

Популярность среди сотрудников не портила его. За это Шурку любили. Несмотря на балагурство, был он по-своему скромен и не лез в начальство, хотя по заслугам давно уже мог стать уполномоченным губчека.

— Я в начальство негодный, — говорил он, — по причине легкого и веселого характера. Вот состарюсь или, например, оженюсь, тогда другое дело!

Но до старости было далеко, а жениться Грошев не спешил. Что касается успеха у женщин, то и здесь он был не из последних, хотя нос имел вздернутый, а лицо конопатое: недостаток красоты с лихвой восполнялся его боевой славой.

К Галине на первых порах Грошев тоже подкатился с ухватками неотразимого кавалера, уверенный, что и она, новый в губчека человек, не устоит перед обаянием его служебной репутации. Однако Галину не проняло даже самое наглядное свидетельство его успехов — маузер с золотой дощечкой на рукоятке, на которой была выгравирована надпись: «Александру Терентьевичу Грошеву за беззаветную отвагу». Была в девушке какая-то непонятная Шурке сосредоточенная целеустремленность, неколебимая, почти монашеская строгость. Шурка так и окрестил ее про себя — «монашка». Когда она смотрела на него в упор темными и, как Шурке казалось, загадочными глазами, он почему-то тушевался и даже самые выигрышные приключения описывал без необходимого блеска.

Однажды она сказала ему:

— Чем хвастать, научил бы лучше чему-нибудь полезному.

— Чему? — удивился Шурка.

— Стрелять хотя бы.

Шурка с радостью согласился. Он решил, что просьба Галины — только предлог, что его труды в конце концов не пропали даром.

Под стрельбище Грошев облюбовал укромный пустырь на окраине Харькова. На первом же занятии он попытался обнять девушку. И тут же горько пожалел об этом. Галина наотмашь ударила его по щеке кулаком.

— Ты что?.. — опешил он.

— М-мерзавец! — Галина так побледнела, что Шурка испугался. — Какой мерзавец!.. — и побежала с пустыря.

Как и многие сотрудники Галины, Шурка знал ее историю. Он догнал девушку, долго молча шел рядом, потом тихонько попросил:

— Галь, прости… Гад я, убить меня мало!..

Галина ничего не ответила ему. Вся она будто окаменела, и в глазах стояли слезы. И Грошев, спотыкаясь, плелся за нею, растеряв всю свою уверенность и чувствуя себя последней сволочью на земле.

Спустя несколько дней он подкараулил девушку коридоре.

— Либо бей меня в морду и счетам конец, либо мне всю жизнь в гадах ходить! — заявил он. — Не будь вредной: вдарь!

И такой кроткий вид был у хитрого Шурки, что у Галины всю злость как рукой сняло.

— Вот еще, руки пачкать! — сказала она.

И мир был восстановлен.

Грошев научил ее стрелять и ездить верхом. Об ухаживании он больше не помышлял.

Ее испытали как разведчицу в операции, получившей название «Дело военспецов».

Началось оно с того, что в школе красных курсантов неожиданно покончил с собой начальник — комдив и краснознаменец Николай Устименко. Расследование ничего не дало, причины самоубийства остались невыясненными, однако в ходе расследования у чекистов возникло подозрение, что с преподавательским составом в школе не все обстоит благополучно.

Галину направили работать в библиотеку школы. У хорошенькой библиотекарши очень скоро появилось множество поклонников, среди которых оказался и военспец из бывших кадровых военных Гурий Спиридонович Салгатов. Он увлекался поэзией и сам писал вирши в стиле Игоря Северянина. Галина разрешала ему провожать себя домой, проявила недюжинную эрудицию (вот когда пригодился опыт чтеца-декламатора) и вскоре совсем вскружила голову поэтически настроенному военспецу. Он считал ее девушкой из интеллигентной семьи, потерявшей родителей во время эпидемии холеры, которая разразилась в Харькове накануне революции.

Однажды в разговоре он намекнул ей, что жизнь его делится на «видимую и невидимую». Галина не стала расспрашивать, что это за «невидимая» сторона его жизни. Чутье подсказало ей, что спокойствие и равнодушие сделают больше, чем откровенное любопытство.

Так оно и случилось. Спустя некоторое время Салгатов прямо сказал ей, что скоро в Харькове произойдут некие значительные события, которые, возможно, изменят не топько его жизнь, но и ее… А еще через несколько дней, провожая Галину домой, посмотрел девушке в глаза и заметил с многозначительной торжественностью:

— Перемены грядут, Галина Сергеевна! Сегодня многое решится…

Галина переждала в подъезде, пока он свернул за угол, и пошла следом.

Она шла за Салгатовым до самой дальней окраины Харькова и потом до глубокой ночи не спускала глаз с небольшого домишки, в котором скрылся военспец. В дом по одному сошлось человек пятнадцать, и среди них еще два военспеца из школы красных курсантов…

На том в сущности, и закончилось ее участие в операции. Остальное довершили товарищи. За домиком на окраине было установлено наблюдение, выяснены лица, посещавшие его, и через пять дней все были накрыты скопом накануне большого мятежа, затевавшегося в харьковском гарнизоне.

Попутно выяснились причины самоубийства Устименко. Военспецы прихватили его на каком-то компрометирующем поступке и пытались заставить участвовать в своей авантюре. Устименко предпочел застрелиться…

С легкой руки Шурки Грошева чуть насмешливое и все-таки уважительное прозвище Монашка укрепилось за Галиной и даже стало ее конспиративной кличкой.

Многих удивляло, как ухитряется она даже из самых немыслимых передряг выходить такой же, какой была, — строгой, нетронутой; будто вся та нечисть, которую приходилось раскапывать чекистам, не способна оставить на ней даже малого пятнышка. И мало кто мог понять, что душа этой странной девушки напоминает тигель, в котором пережитое и вновь обретенное сплавилось воедино. В этом сплаве было все: и ненависть, и печальный опыт человека, которому довелось узнать немало мерзкого о людях, и — казалось бы вопреки всему — непоколебленная юношеская вера в людей…

И все-таки нашелся человек, который это понял: Геннадий Михайлович Оловянников.

Повторилась та же история, что и в Херсоне: когда Оловянников отобрал для задуманной им операции Галину Литвиненко и Александра Грошева, председатель Харьковской ЧК считал, что у него отняли самых стоящих работников.

Все это Алексей узнал гораздо позже.

Сейчас он испытывал только легкие уколы профессиональной зависти: в работе с бандитами Галина была куда активнее его и получалось у нее здорово.