Прусская нить - Денис Нивакшонов

— Хорошо работали, капитан, — сказал майор. — Особенно третье орудие. Скорострельность и точность выше среднего. Кто старший?

Лейтенант фон Борн указал на Николауса.

— Гептинг, господин майор.

— Подойди, солдат.

Николаус подошёл и встал по стойке «смирно». Майор внимательно посмотрел на молодого человека.

— Ты где-то служил раньше? Или учился?

— Так точно, нет, господин майор. Стараюсь.

— «Стараюсь», — повторил майор, и в уголках его глаз заблестели морщинки, похожие на лучики. — Хорошее старание. Держать такую дисциплину в расчёте — искусство. Капитан Штайнер, обратите на этого командира орудия внимание. Из него может получиться отличный фейерверкер.

— Так точно, господин майор, — кивнул капитан, его пронзительные серые глаза изучающе скользнули по лицу Николауса.

Когда начальство уехало, и солдаты стали готовить орудие к маршу, Фриц не выдержал:

— Слышал, Николаус? Тебя майор отметил! Фейерверкер! Чёрт, да мы с тобой в историю войдём!

Йохан молча хлопнул товарища по плечу, и в этом ударе заключалась целая поэма одобрения.

Но Николаус не чувствовал радости. Он смотрел на поле, где ещё стояли клубы дыма от холостых выстрелов, где солдаты, уже смеясь и болтая, собирали свои макеты. Он видел не успех, а будущее. Настоящее поле боя. Где вместо деревянных макетов будут живые люди. Где дым будет от крови и разорванного мяса. Где его точные расчёты будут не упражнением, а приговором. Машина, которая сегодня восхитила его своей чёткостью, была машиной для убийства. И он стал её важной деталью.

Юноша повернулся к своей «Валькирии». В последних лучах солнца бронза отливала тёплым, почти живым золотом. Николаус положил ладонь на ствол. Металл был тёплым от стрельбы.

— Ты сегодня хорошо работала, — тихо сказал он орудию. — Но это только начало.

И, встречая полные надежды и гордости взгляды своих товарищей, молодой командир впервые ясно осознал двойственность своего положения. Он был мастером. Мастером ремесла, которое существует лишь для одной цели — нести смерть. И чем лучше он овладеет этим ремеслом, тем больше смертей будет на его совести. Восхищение и ужас сплелись в нём в один тугой, неразрывный узел. Он был частью машины. И эта мысль одновременно возвышала его и губила.

Глава 30. Битва при Мольвице — Грохот

Этот день начался не со звука. Он начался с глубокой, костной усталости. Николаус проснулся от неё ещё до сигнала, открыв глаза не в знакомом бараке гарнизона, а под грубым брезентом походной палатки. Воздух пах дымом потухших костров, конским навозом и сырой шерстью шинелей. Их полк совершил долгий марш навстречу австрийцам и теперь, накануне, застыл биваком в нескольких часах пути от силезской деревушки Мольвиц. Всю ночь слышалось, как где-то совсем рядом фыркают лошади, позвякивает амуниция часовых. Предчувствие. Знание того, что сегодняшний рассвет — не просто утро.

Потом, как по команде, за стеной палатки забрезжил слабый, грязно-серый свет. Не рассвет — свет фонарей дневальных. Гигантский полевой лагерь, этот временный город из холста и кожи, начинал неохотно шевелиться. И тишину наполняли звуки: приглушённое ржание, лязг котлов, сдержанные, хриплые окрики сержантов. Собиралась машина.

Команда «Подъём!» прозвучала хрипло. Завтрака не было. Вместо него — кусок чёрствого хлеба, сунутый в подол мундира, и короткий, отрывистый приказ, который все и так ждали: «Разбивать лагерь. К орудиям. На позицию — в полной тишине».

Их ждал последний, самый короткий и самый страшный марш — марш к самой кромке того, что станет полем боя. Они запрягли «Валькирию» и влились в скрипящую, клубящуюся паром от дыхания колонну. Двигались без огней, почти беззвучно, ориентируясь на силуэт впереди идущего. Холодный предрассветный туман стлался по низинам, цеплялся за шинели, скрывая идущих впереди.

Через два или три часа, уже на краю огромной, плоской равнины, колонна остановилась. Рассвет, бледный и безрадостный, только-только начинал растапливать мглу. Не было времени осматриваться. Прозвучали новые команды, резкие, обрубленные. Их орудия, пушки их роты, рывком, на пределе сил людей и лошадей, втащили на низкий, пологий холмик

Капитан Штайнер, объезжая позиции, говорил мало, только самое необходимое, и его лицо в сером свете казалось высеченным из того же камня, что и холм.

— Противник — австрийцы. Их кавалерия сильна. Пехота стоит плотно. Наша задача — бить по их центральным орудиям, не дать им сомкнуться. Огонь откроем по сигналу. Картечь держать наготове. Если пойдёт кавалерия — бить картечью. Всем ясно?

Николаус стоял у своего орудия, его руки сами собой проверяли уже проверенное сто раз: винты наводки, запальное отверстие, стопор лафета. Разум был пуст и ясен, как стекло. Он не думал о враге. Не думал о смерти. В сознании крутилась только последовательность действий. Заряд. Ядро. Прицел. Огонь. Банник. Это была мантра. Единственная реальность в этом море тумана и неопределённости.

Фриц, бледный как полотно, теребил запальный шнур. Йохан, огромный и невозмутимый, стоял у ящика с картечью, его глаза были прикрыты, губы шептали что-то беззвучное — может, молитву, может, считалку из детства. Курт, Петер, Ганс — все замерли на своих местах, превратившись в статуи, ожидающие команды.

Туман начал таять. Не от солнца — оно ещё не показалось. Его разорвали звуки. Сначала — далёкий, мерный гул, похожий на шум морского прибоя. Это шла австрийская пехота. Потом — отдельные, резкие крики команд, донесшиеся словно сквозь вату. Потом — первый, пробный выстрел. Не с их стороны. Откуда-то слева, из австрийских позиций, вырвался оранжевый язык пламени, и через мгновение тяжёлый, влажный звук разрыва донёсся до них, заставив содрогнуться туман.

Сердце у Николауса ёкнуло и замерло. Это была не учебная болванка. Это было настоящее ядро. Где-то там, в тумане, оно упало, и, возможно, уже пролилась первая кровь.

Туман рассеялся внезапно, будто гигантская рука сорвала с мира серое покрывало. И перед ними открылась картина, от которой у молодого солдата перехватило дыхание.

Поле. Огромное, плоское, жёлтое от прошлогодней травы. И оно было живым. Насколько хватал глаз, оно кишело людьми. Прямо напротив, в полуверсте, стояли австрийцы. Длинные, ровные линии белых мундиров с синими лацканами, сверкающие штыки, как щетина на спине чудовищного зверя. Над ними колыхались знамёна — жёлтые, чёрные, с гербами Габсбургов. Их было так много, что они казались частью пейзажа — человеческим лесом, человеческой стеной.

Слева и справа от этой стены двигались, переливаясь на утреннем солнце, массы кавалерии — кирасиры в блестящих латах, гусары в ментиках, драгуны. Это была не армия. Это была стихия. Стихия, которой они должны были противостоять.

И в этот момент, словно в ответ на открывшееся