Штаны господина фон Бредова - Виллибальд Алексис

не нужен никто, пока не смирил гордыню и не обратился за помощью к святому Иоанну [64]. И только тогда он понял, кто является лучшим покровителем наших земель.

– Смотри, Рупрехт, там что‑то лежит на поляне!

Рупрехт лишь покачал головой:

– Так часто бывает: кажется, что вы что‑то видите, уже протягиваете руку, но оказывается, что перед вами просто морок или фрау Харке. Обычно впереди всегда идет фрау Хуке и ищет чем бы поживиться, а уже за ней следует фрау Харке. Это необыкновенно коварная особа. Она делает так, что люди, которые их преследуют, оказываются ослепленными и обманутыми. Некоторым доводилось даже находить мешок с золотом, который они до этого потеряли. Но стоило несчастным взять его в руки, как оказывалось, что вместо золота они держат в руках навоз. И сколько раз бывало: радуется человек, думая, что он нашел свое добро, а в мешке – лишь хвоя или муравейник. А сколько людей она заманила в старые каменоломни и болота! Они уходили за ней и тонули или терялись. Здесь пропажу всегда надо искать с фонарем в одной руке и распятием в другой, поскольку везде болота да озера. Смотрите, уже показалось озеро Голиц. Стоит только кому‑нибудь довериться его водам, чистым, как серебро, – и не миновать беды. Каждый год оно забирает жертву. Если же в нем давно никто не тонул, люди слышат, как из его глубин раздается манящий голос, который обещает свежесть и прохладу. Зачарованный путник бросается в его воды и больше уже не всплывает. Те, кого получалось достать со дна, уже никому не могли рассказать о том, что они там видели.

Ханс Юрген услышал доносящийся издалека колокольный звон. «Наверное, это из монастыря Ленин», – решил он.

Но слуга лишь загадочно улыбнулся.

– Вы тоже их слышите? Я уже давно обратил внимание на эти звуки. Монастырский колокол здесь услышать невозможно. Это колокола из Голица. Но вам нечего их опасаться. У тех, кто звонит под его водами, хватает своих забот.

Ханс Юрген припомнил, что слышал что‑то о затонувшей в Голице деревне.

– Высокую цену приходится им платить за свои ошибки, – продолжал слуга. – Тамошние крестьяне пострадали из-за своей гордыни. У них было столько хлеба и лепешек, что они кормили ими свиней, и этого им было мало. Хлебными горбушками они оттирали грязь со своих детей. Вот как они поступали с даром Господа! И вот однажды маленький родник, который располагался над деревней, переполнился водой и с грохотом обрушился вниз. За один час вылилось столько воды, сколько не выливалось и за многие годы. Под ее весом просела земля. А люди, еще не понявшие замысла Божьего, лишь смеялись и думали, что все это должно скоро закончиться. Они не покидали домов и не оставляли сокровищ, пока не стало слишком поздно. На закате вся деревня затонула. Она ушла под воду: с людьми и мышами, со скотиной и садами… Никто не спасся. Говорят, люди кричали, скот мычал и блеял, а колокола звонили так, что их было слышно даже за Гавелом.

– Все они были язычниками.

– Видите ли, юнкер, кое-чего я действительно не могу понять, да и у пастора не спросишь. Откуда у язычников колокола? Ведь это у нас, у христиан, есть колокола. Если бы их не было, мы бы пропали. Колокольный звон отпугивает злых духов. Это чувствует даже ребенок, когда, гуляя по лесу, слышит его и ощущает, как дрожит воздух. В этот момент душа твоя трепещет, и ты понимаешь, зачем родился на свет. А теперь вот затонувшая деревня жаждет спасения, – продолжил Рупрехт свой рассказ. – Колокола звонят в полдень и в полночь, но деревне это не помогает – уж слишком сильно согрешили ее жители. Иногда рыбаки, которые ловят рыбу в Голице, с таким трудом тянут сети, что становится понятно: они зацепились за колокола. Но стоит только солнечным лучам упасть на бронзовые бока их странного улова, как колокола тут же снова уходят на дно. Сколько сетей уже из-за этого потеряли! Как‑то давно, в канун Рождества, один рыбак, вытаскивая сети, услышал, как колокола переговариваются между собой. «Анна-Сусанна, спаси мою душу. Как бы хотелось мне выйти на сушу», – проговорил один так, как если бы мечтал оказаться на твердой земле. А второй отвечал ему: «Ах, мне тоже хочется, Анна-Маргарета, чтобы мое брюхо было солнцем согрето!» Но, сказав это, они оба пошли ко дну.

Тем временем путники выбрались из глубокой котловины, посреди которой раскинулось черное болото с несколькими убогими глинобитными хижинами, обратно в высокий сосновый лес. Рупрехт обнаружил в песке чьи‑то следы, которые, впрочем, тут же потерялись в лесной темноте. Он воззрился на небо, где тонкая полоска света над верхушками деревьев указывала путь сквозь чащу.

– Будьте здесь осторожны, – прошептал Рупрехт. – Три раза прочтите «Отче наш». Здесь очень плохое место, самое плохое, разбойничье! Злодеи правильно все рассчитали: ночью тут не ходят лишние люди.

Ханс Юрген вспомнил, что эта дорога ведет в монастырь.

– Видите, монастырь находится в получасе ходьбы, а колоколов мы не слышим. В здешних низинах звук затухает, а путь, по которому мы идем, – всего лишь узкий гребень между ними. Вскоре вы должны увидеть мерцание по обеим сторонам от него – вон там, слева, уже виднеется Голиц, а справа сейчас можно будет увидеть Миттельзее. А вон там расположена Швина [65], и пусть Господь смилуется над нами! Здесь разгуливают призраки. Если увидите старуху с белым коробом на спине, прикройте глаза и не отвечайте ей, о чем бы она вас ни спрашивала. Это фрау Хуке. А если корзина коричневая, то это фрау Харке. Они всегда здесь промышляют, и спасется лишь тот, кто не обращает на них внимания. Вот, помнится, примерно одно поколение тому назад проезжали здесь два молодца, Брицке и Хаген. Они ехали из Езериха, где до этого играли в кости с сыном богатого купца из Магдебурга и раздели того до последней рубашки. После этого дела они заехали в монастырь Ленин, долго беседовали с тамошним аббатом и много пили. Аббат предложил им переночевать у него, поскольку над лесом уже опустилась ночь. К тому же тогда бы они могли сыграть в кости и с аббатом, а поутру замолить этот грех, исповедаться и причаститься и только тогда уже отправиться в путь. Но они лишь посмеялись, решив, что этот маленький грех не стоит того, чтобы отдавать деньги за исповедь. К тому же аббата они боялись больше, чем леса, потому что слышали, что у него