Алексей Кирпичников - Сталинъюгенд

Серго не мог жить без книг. Он и прозвище получил от девчонок из класса Шахурина — «Старый букинист». (Правда, дома у него была иная кличка — «Голод в Абиссинии»[11], за фантастическую худобу.) Внешне Серёжа больше походил на отца, и темперамент у него был в родителей — южный, вспыльчивый. Малоотходчивый, он часто часами бился за свою точку зрения в спорах с ровесниками или обижался, замыкаясь на долгий срок, когда проявлялось несогласие с взрослыми. Всё это, конечно, не имело отношения к Анастасу Ивановичу, чей авторитет был непререкаем.

Вано чертами походил на красавицу маму. Высокий и мужественный, он очень нравился девочкам. Девочки тоже не оставляли его равнодушным, и Ваня регулярно заводил пока ещё невинные романы. А вообще он был «технарь от бога» и постоянно уединялся в хозблоке, мастеря разные поделки — любил вырезать стамеской деревянные формы различных фигурок и заливал их расплавленным оловом. Сырьё ребята добывали, выламывая оловянный крепёж из роскошных витражей. Правда, юные литейщики забирали не все куски подряд, а через один, так что витражи не выпадали, и никто этого не замечал, кроме госбезопасности, но её эта проблема не сильно волновала.

Так шли дни. Поначалу, вечерами, Ваня делился с Серёжей своими переживаниями о трагической глупости, совершённой им в начале лета. Но время, как известно, лучший лекарь. И потихоньку события на Большом Каменном мосту стали всё меньше тревожить братьев.

Лучшие ученики класса — Петя Бакулев, Феликс Кирпичников и Арманд Хаммер — сдали экзамены без напряжения. Дальше их пути расходились до сентября.

На время каникул родители решили определить Петю в трудовой лагерь — отряд добровольцев из старшеклассников сформировали для помощи подшефному колхозу. Бакуль уехал туда в начале месяца, а на побывку должен был вернуться двадцать четвёртого июля.

Арманда сразу же после экзаменов отправили к родственникам в Новый Иерусалим, и до начала учебного года он расстался с одноклассниками.

Феликс делил свободное время между городом и дачей в Барвихе, причём, появляясь в Москве, он неотлучно крутился во дворе «Дома правительства», где у Петра Ивановича была комната, появившаяся при любопытных обстоятельствах. Осенью 41-го столица осталась без горячего водоснабжения. Из жилых это не коснулось только домов на Грановского и Серафимовича. Тогда-то Кирпичникову и выделили в пользование свободную квартиру в «Доме на набережной». Однако пустой она оказалась весьма относительно: четыре из пяти комнат стояли опечатанными — прежних жильцов, «врагов народа», посадили, а новых, будущих «врагов», ещё не заселили. Оставалась открытой только комнатушка для прислуги. Её-то и закрепили за Кирпичниковым. Вся операция по обеспечению заместителя члена ГКО горячей водой оказалась «подскоком на месте», поскольку Пётр Иванович жил в Москве без семьи и принимал душ в комнатах отдыха своих рабочих кабинетов. Пользу от этой истории извлекла только молочная сестра Евгении Даниловны, Люба, поселившаяся в этой комнате после возвращения из эвакуации.

В то несытое для простых людей время племянник постоянно подкармливал тётку, почти ровесницу, всякими вкусностями, таская их из дома. Этого Любе хватало не только на собственное пропитание, но и побаловать любимцев из раненых — вечерами, после работы чертежником в ОКБ-16, она дежурила медсестрой в госпитале.

Двадцать первого июля по пути со службы Евгения Даниловна забрала сына с Тёмкой в Барвиху.

Хмель с Кирпичом начали дачную жизнь с рыбалки на пруду в цековском санатории, превращённом на время войны в госпиталь. Наловив с раннего утра пару дюжин плотвичек и карасей, они сдали улов тётке Феликса, Зелде, и рванули на великах к Москве-реке. Назад вернулись часам к семи, накупавшиеся до посинения и проголодавшиеся, как волки. Добрейшая Зелда усадила их за стол и начала потчевать. Больше всего на свете она любила, когда кто-нибудь с аппетитом ел её стряпню. К тому времени с работы уже вернулась Евгения Даниловна и, зная крутой нрав хозяйки дома, ребята сидели за столом немного притихшими.

— …Ну, голубчики, чем занимались?

— С утра рыбы наловили, а потом весь день — у воды.

— Я уж вижу — оба красные как раки. Феликс, ты на ночь натри спину одеколоном, а то волдыри пойдут.

— Да, Евгения Даниловна, плохо быть краснокожим и рыжим, — немного пугливо пошутил Тёмка, не выносивший тишины.

— Ну, чего привязались?! Лягу спать — помажусь, — огрызнулся Феликс.

— Костенки сегодня за грибами ходили. Принесли по полной корзине. Я и не помню, когда грибы так рано начинались. Говорят, слой пошёл, — сменила тему разговора Зелда.

— Это — дело. Неизвестно, какими будут август и сентябрь, а о заготовках надо побеспокоиться. Мальчики, может, вы по грибы сходите? — спросила Евгения Даниловна.

— Мам, мы завтра снова на реку собрались. Там с друзьями уже договорились встретиться.

— Ну, так после грибов и езжайте на пляж.

— Да ты что? Мы же без ног вернёмся. Правда, Тём?

— Евгения Даниловна, давайте послезавтра за грибами — все уже настроились в футбол поиграть, а без нас состав не наберётся.

— Дело ваше.

11

Феликс проснулся без будильника, в половине шестого утра. Посмотрев на часы, он поднялся и начал расталкивать Артёма:

— Вставай, соня — грибы проспим.

— Палёна мышь! Ты чего, рехнулся в такую рань будить? То на рыбалку — ни свет ни заря… то — за какими-то дурацкими грибами. Дай поспать! — шёпотом отбрехнулся Тёмка, не открывая глаз.

— Забыл? Мы же с утра решили идти.

— Кирпич, а попозже нельзя?

— Можно, но только за счёт завтрака.

— Ну, его к лешему этот завтрак — разбудишь, перед выходом.

— Как знаешь. Ты точно есть не будешь?

Ответа не последовало.

Тихонько, чтобы никого не разбудить, Феликс привёл себя в порядок, перекусил и упаковал в дорогу сухой паёк. Потом налил дополна офицерскую фляжку из ведра с колодезной водой, достал в чулане две просторные корзины из ивовых прутьев и пошёл поднимать друга.

В 6 часов ещё прохладного утра 23 июля, стараясь не шуметь, ребята покинули дом, и вышли на улицу. Тёмка никак не мог отойти от сна — его непромытые глаза были заспаны, а лицо выражало страдание, но потихоньку и он стал оживать. Пройдя вдоль дачных заборов метров двести, ребята свернули за угол и вскоре вышли на опушку леса.

— Пора разойтись в стороны, а то на одни и те же грибы будем натыкаться, — сказал Кирпич, и мальчишки углубились в лес, держась поодаль.

Мокрая от росы утренняя трава им не мешала — на обоих были обуты высокие кожаные «ленд-лизовские» ботинки, прозванные «говнодавами». Они в отличие от отечественных аналогов не промокали и не изнашивались.