Паулина Гейдж - Искушение фараона

Нубнофрет села на кровати рядом с дочерью и взяла ее за руку.

– Бакмут сейчас принесет тебе вина, – сказала она бодрым голосом, – и потом ты снова спокойно уснешь. Тебе просто приснился дурной сон, только и всего. Смотри, мы с отцом здесь, с тобой, все хорошо и спокойно. Слышишь, как кричит сова? Она охотится. Ты – у себя дома, в своей постели, и все в полном порядке. – Она гладила бледную руку дочери и улыбалась. Хаэмуаса переполняла нежность. Свободной рукой он обнял жену за плечи.

– Простите, что потревожила ваш сон, – сказала Шеритра. – Я сегодня провинилась перед мамой, и этот сон, должно быть, мне наказание за непослушание.

– Нет, наверное нет. – В кои-то веки Нубнофрет воздержалась от того, чтобы обратить ситуацию в свою пользу. – Вот и Бакмут. Возьми, выпей вина, а мы посидим с тобой, пока ты не заснешь.

Некрасивое лицо Шеритры стало спокойным и умиротворенным. Она взяла чашу с вином, сделала несколько глотков, потом откинулась на подушки.

– Отец, расскажи мне что-нибудь, – произнесла она сонным голосом, а он, бросив на жену радостный взгляд, принялся рассказывать. Не успел он, однако, произнести и нескольких фраз, как дыхание Шеритры стало ровным, бледные веки закрылись. Хаэмуас и Нубнофрет тихонько вышли из комнаты, а Бакмут затворила за ними дверь.

– Так мы успокаивали детей, пока те были совсем маленькими, – сказала Нубнофрет, когда они шли по коридору. – И хотя Шеритра сильно испугалась, я вновь почувствовала себя молодой. – Она задумчиво улыбнулась мужу из-под копны разметавшихся волос.

– Как, Нубнофрет, ты кажешься себе старой?! – спросил он с удивлением. – Но ты никогда…

– Никогда не подчеркиваю свой возраст? – закончила она его мысль. – Но это ведь вовсе не означает, что я его не ощущаю. Я совсем не холодная и безупречная хозяйка богатого дома, Хаэмуас.

Он посмотрел на жену, ожидая уловить в ее взгляде упрек. Однако упрека не было. Она в нерешительности смотрела на него, подобно молоденькой девушке, жаждущей поцелуя, но не готовой сделать первый шаг. Ее глаза, все еще чуть припухшие со сна, светились любовью. Хаэмуас обнял жену.

– Ты останешься со мной нынче ночью? – спросила она с мольбой в голосе. – Я так давно не чувствовала рядом тепла твоего тела. – И опять он не заметил в ее голосе знакомых и привычных ноток обвинения.

– Мне бы тоже этого хотелось, – признался он, а про себя подумал, что действие защитных чар все равно разрушено, и теперь близость с женой не принесет никакого вреда. И все же, лежа в постели рядом с ней и ощущая кожей теплоту ее тела, он снова ясно увидел перед собой ту женщину на улице. И весь огромный дом сразу наполнился темными тенями – предзнаменованием кошмара, разбудившего нынче ночью Шеритру. Хаэмуас уснул, шепча молитву.

На следующий день он долго мучился от сильнейшей головной боли, его одолевала усталость. Вся семья собралась с утра в большом прохладном зале; они сидели, наслаждаясь тишиной и покоем, прежде чем разбежаться по своим делам.

– Я займусь планами по захоронению быков Аписа, это слишком долго откладывалось, потом я ненадолго отправлюсь в храм Птаха, – сообщил Хаэмуас.

В ответ Нубнофрет лишь приподняла брови. Поцеловав мужа в щеку, она плавной походкой вышла из комнаты. Хаэмуас с удивлением заметил, что за ней послушно последовала и Шеритра.

– А я отправлюсь сегодня в гробницу, – объявил отцу Гори. – Вечером меня пригласили в гости в один дом в квартале иноземцев, так что увидимся за обедом, отец.

Хаэмуас смотрел вслед сыну, любуясь его легкостью, ловкостью движений и великолепно развитыми ногами. Потом он со вздохом отвернулся. Что это значит – молодость и красота, богатство и преклонение. Хаэмуас прекрасно знал, что гороскоп Гори день ото дня пророчил ему удачу, тогда как его собственный становился все более и более двусмысленным и неопределенным.

Хаэмуас вернулся к себе в кабинет. Пенбу уже приготовил для него стопку официальной корреспонденции и сидел на полу, готовый записывать под диктовку. Хаэмуас окинул комнату полным сожаления взглядом, – яркое солнце поздней весны заливало весь пол потоками света, проникавшего через узкое окно, расположенное высоко наверху. Он рывком раскрыл первый лежащий перед ним свиток. «Сегодня я сначала совершу подношения Птаху, призванные оградить этот дом от напастей, а потом прогуляюсь по реке, – такое обещание дал себе Хаэмуас. – И думать ни о чем не буду, только слушать, как шелестит листва и поют в зарослях птицы».

Покончив с письмами, Хаэмуас позвал к себе архитектора, и около двух часов они беседовали о том, как лучше устроить захоронения быков. Работа зодчего пришлась ему по вкусу, и Хаэмуас, прежде чем удалиться в личные покои на легкий завтрак, тщательное омовение и переодевание, распорядился, чтобы раскопки начинались незамедлительно. Потом в сопровождении Амека и Иба он сел в большую лодку и отправился вниз по каналу, тому самому, где во время празднеств из храма плыла священная лодка Птаха.

Неподалеку от храма Хаэмуас сошел на берег и направился дальше пешком, под сенью священных сикомор Птаха, к ступеням, спускающимся к воде у подножия храма, и дальше, по нагретым солнцем гранитным плитам, огороженным двумя массивными пилонами. Он приблизился к внешнему двору храма. Верная свита следовала за ним.

В этом дворе уже собрались молящиеся. Легким, едва заметным облачком над пилонами внутреннего дворика святилища поднимались ладанные курения, доносились негромкие голоса певцов и звон бубнов. Хаэмуас снял сандалии и отдал Ибу. Он принес свое любимое ожерелье из бирюзы, украшенное посередине Оком Гора, – это было его приношение богу, в храме которого он исполнял обязанности жреца три месяца в году. Прижав ожерелье к обнаженной груди, Хаэмуас пошел во внутренний двор, стараясь по дороге не задеть случайно простых людей, погруженных в молитву. Они стояли, закрыв глаза и широко раскинув руки. Амек и Иб укрылись в тени высокой стены.

Хаэмуас ступил во внутреннюю часть храма. Здесь находились только жрецы и музыканты. Птаху поклонялись в течение всего дня, с самой зари, когда святилище открывалось, бога кормили и одевали, и до заката, когда его земной дом, овеянный мрачной таинственностью, запирался на замок. На мгновение Хаэмуас замешкался, вслушиваясь в ритм ритуальных песнопений и вглядываясь в движения танцоров, прославляющих божество. Потом, найдя для себя место, он простерся ниц и начал возносить молитвы.

Обе части храма – и внешний, и внутренний двор – не имели крыши, и Хаэмуаса нещадно жгло солнце, когда он поднялся с земли, а потом снова распростерся лицом вниз на песчаном полу. Сначала он твердил обычные слова молитвы, вознося хвалу веселому богу, создателю всего живого. Потом он поднялся и стал умолять Птаха не забывать, что он, Хаэмуас, – его честный и верный слуга, которому теперь, в результате собственного недомыслия, потребовалась помощь и поддержка бога, чтобы защитить дом и семью. Хаэмуас долго и страстно молился, но чувство уверенности не наступало. Вместо этого он все сильнее и сильнее убеждался, что допустил оплошность, и, хотя бог и примет его дар, Хаэмуасу следует молить о помощи где-то в другом месте. «Ведь в самой потаенной глубине своего сердца ты служишь Тоту, – пришла ему внезапная мысль. – Ведь именно его ты обидел, стремясь к новым и новым знаниям, открывающим путь к божественным власти и могуществу. Ты что, боишься обнажить свою душу в молитве перед Тотом, как делаешь это перед Птахом? Ибо Тот способен понять больше, но он не так легко прощает? И лишь его слугам ведомы и ужас, и экстаз, внушаемые высшей божественной мудростью».