Геннадий Ананьев - Князь Воротынский

– Уважаемый нойон, мы хотели бы сами сказать светлому хану Мухаммед-Гирею свое слово, сами и передать подарки. За оказанную услугу мы щедро отблагодарим, – и князь распорядился: – Несите дюжину соболей и две дюжины белок.

И в самом деле, очень щедро. Только князь не прогадывал, понимая, что если темник настоит, чтобы обоз был отправлен к хану с гонцом, что от того обоза останется, одному Богу известно. Ополовинят, это уж как пить дать.

Темник оживился. Полюбовался подарками, пощелкал от удовольствия языком и смилостивился:

– Мы сами сопроводим до юрты хана. Наша личная гвардия станет охранять посольство.

Темник ликовал. Он и без всяких подарков повез бы послов в ставку Мухаммед-Гирея, зная о неблагоприятно складывающейся обстановке. Из орды прислал гонца верный крымскому хану нойон с сообщением, что Астрахань готовится к походу на Крым. Хочет напасть, пока крымское ханство беззащитно, и любо Мухаммед-Гирею или не любо, а возвращаться ему из России необходимо как можно скорей. Хан уже собирал самых близких ему сановников и спрашивал их, как поступить. О чем они говорили, темник не знал, но догадывался, поэтому рад был в самое нужное время предстать пред очи своего повелителя с радостной вестью.

И верно, весть для Мухаммед-Гирея, да и для Сагиб-Гирея, который тоже был обеспокоен, не возмутятся ли данники, воспользовавшись отсутствием войска, была весьма и весьма желательной. Советники высказывались однозначно: нужно возвращаться как можно скорей. Мухаммед-Гирей и сам это знал. Без них. Только он хотел уйти победителем. Еще он хотел как можно сильней унизить русского царя, чтобы никогда больше он не величался царем всея Руси, а числил бы себя князем-данником Бахчи-Сарая. Но как этого добиться, хан пока еще не надумал.

Чего проще, конечно же, пройтись с туменами до Пскова и Новгорода, пограбив по пути Тверь и Ярославль – это заставит князя Василия покориться; реальность, однако, брала буквально за горло, не давала шанса развернуть свою многочисленную рать, распылить ее. Награбленное добро и полон, которые он уже повелел темникам отправлять к переместившимся на Сенной шлях караванам верблюдов и косякам вьючных коней, начали русские отбивать, уничтожая одновременно и охрану, как бы многочисленна она ни была. А если попятится он со всем своим войском, тогда русские полки, пока еще не собранные воедино, начнут нападать и с флангов, и с тыла. Туго тогда придется. «Только победителем уходить!» – твердил себе Мухаммед-Гирей и искал, каким способом обеспечить себе триумфальное возвращение в свое ханство, что заставит астраханцев хвост поджать.

Брала верх авантюрная идея: осадить Кремль. Взять его, конечно, не удастся, но страху нагнать вполне можно. Установить на тарасы пушки турецкие и бить через стены по Кремлю. А на штурм погнать впереди войска русских. Жаль, конечно, дорогой товар, в Кафе за них дадут много золота, но не всех же пленных побьют защитники Кремля. «Склонит голову Василий! Обязательно склонит! – со злорадством предвидел свое торжество крымский хан. – Он – данник мой, а не царь всея Руси!»

Мухаммед-Гирей как раз обсуждал со своим братом Сагиб-Гиреем, когда и как лучше начать осаду Кремля, переждать ли какое-то время, чтоб совсем догорели посады, или пустить по дымным и жарким еще улицам? Они уже склонились к преимуществу немедленной осады Кремля, как ширни осмелился прервать их стратегическую беседу.

– Аллах милостив к тебе, мой повелитель. Гяуры прислали мирных послов и обоз даров от раба твоего, князя Василия.

Первым желанием Мухаммед-Гирея было желание немедленно пригласить послов Васильевых в шатер, он даже сказал слово:

– Зови…

Но не докончил фразу, и ширни ждал, кого повелит хан позвать. А Мухаммед-Гирей молчал. Долго молчал. Потом заговорил. Надменно.

– Поступим так, как поступали предок наш Великий Покоритель Вселенной Чингисхан и грозный внук его Бату-хан. Пусть послы пройдут сквозь очистительный огонь и поклонятся солнцу. Предупреди послов: кто осмелится креститься своему богу, тому смерть неминуемая. Возьми для этого моих лучших нукеров.

– Слушаюсь, мой повелитель, – перегнулся в поклоне ширни, попятился было к выходу, но потом остановился и спросил: – А если гяуры не согласятся идти через очистительный огонь?

Метнул гневный взгляд Мухаммед-Гирей на своего мудрого советника, который сказал ему вслух то, чего опасался хан, приняв гордыни своей ради столь унизительную процедуру для послов; но не отступаться же – хан не берет свое слово обратно. Бросил резко:

– Тогда всем им – смерть! Порезать, как баранов!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

– Что мне передать моему повелителю? – с ядовитой усмешкой спросил ширни князя Воротынского. – Разводить костры или повелеть кэ-шиктэнам обнажить сабли и пустить их в дело?

– Погоди, – буднично, словно речь шла о сущей безделице ответил Воротынский. – Дай подумать.

Каких усилий потребовалось князю, чтобы вот так спокойно ответить наглому вельможе ханскому, только он один знал. Пойти на предложенное унижение – стало быть, уже загодя поставить себя в рабское состояние. Не посол великой Руси, а проситель нищенствующий, вымаливающий снисхождение, готовый принять любые условия. А что делать? Разве не в аховом положении оказалась Москва и большая часть удельных вотчин князей и бояр? Разве не грядет еще более страшное наказание Господнее за гордыню и недомыслие тех, на кого надеялись россияне, кому отдавали они добрую долю своего труда и дохода лишь ради того, чтобы рать крепко оберегала порубежье. А он, Воротынский, разве не пытался вразумить и самого царя, и воеводу-юнца Вельского?! И, наконец, князя Андрея, так и не решившегося поставить царев полк заслоном. «Сами, видишь ли, с усами. Ума палата! Только дальше носа ничего не видят, и мыслить с мудростью не желают! Теперь вот отдувайся за их недомыслие и трусость! Принимай позор на себя!»

Князя Воротынского так и подмывало бросить дерзко в ядовитое лицо ханского советника: «Великая Русь – не раба крымскому хану!» – но он не спешил сказать роковое слово. Смерти он не страшился. Любой, самой лютой. Принял бы ее с таким же достоинством, как и предок его, князь Михаил Черниговский, и боярин его Федор. Одно его останавливало: пойдет ли на пользу Москве и державе его мученическая смерть?

Поступок князя Михаила Черниговского и боярина Федора достоин и почитания и подражания, только время теперь не то и условия иные. Князь, бежавши в Венгрию от батыевского нашествия, вернулся в вотчину, когда объясачили Русь монголы-язычники, но чтобы править уделом на законном основании, утвержденном завоевателями, нужно было получить на то разрешение золотоордынского хана. Пройти через унижения. У него выбора не было.