Кесарь - Даниил Сергеевич Калинин

молитве ведь то, чтобы она шла от сердца, пусть даже и безмолвна… Тем более псалом «Живый в помощи» не подразумевает какого-либо домысливания – в нем все говорится прямо:

…Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему, яко Ангелом Своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих.…

Слова древнего псалма успокаивают, позволяют сохранить равновесие в чувствах; прочитаешь его, и «Да воскреснет Бог» – вот уже и время прошло, и расстояние до врага поменьше стало, и не так уже и тревожно сердце в груди бьется…

Окрик дозорного раздался внезапно – и только после неясные очертания человеческой фигуры проступили сквозь стену снега чуть впереди нас, в каких-то двадцати шагах! Хорошо хоть, что вместо окрика сразу не пальнули. Хотя… При таком-то ветре фитиль наверняка потухнет; а колесцовых самопалов у дорозных на дороге в лагерь может и не быть…

В любом случае, чуть приоткрыв рот, я издал лишь приглушенное:

- А-о, кхм, кхм… Кхах!

Пытаясь таким образом имитировать ответ человека, чьи слова унес, заглушил встречный ветер; увы, среди моих людей нет ни одного воина, кто мог бы чисто говорить на польском или литовском. Приходится импровизировать…

Часовой повторил свой окрик, раздавшийся теперь уже с явной угрозой. Слов я не разобрал, но смысл наверняка один и тот же у всех караульных: «стой, кто идет»! Между тем, мы приблизились уже на дюжину шагов; можно тотчас погнать коней вперед и порубать часовых – сквозь снег проступило уже четыре фигуры ляхов... Но если хотя бы у одного дозорного обнаружится готовый к выстрелу колесцовый самопал! Или рог, в который кто-то из часовых успеет протрубить…

Нет, мы должны действовать наверняка.

- Аа-а-а-а!!!

Ох, не знаю, насколько картинным вышел мой вскрик – уверен, что Станиславский не поверил бы. Но с коня я рухнул в снег вполне естественно – а мои спутники, следуя оговоренному заранее плану, тотчас тревожно завопили, и начали прыгать вниз, бросившись мне на выручку. К месту моего падения поспешили и встревоженные ляхи; наверняка простые боевые слуги кого из шляхтичей, с едва ли не вбитым в них раболепским преклонением перед господами… Неправильное поведение для часовых – но разве кто-то учил польский «почет» (незнатных воинов из числа панских слуг) уставу караульной службы? Тем более, поляков (а может, и литовцев) наверняка успокоила наша немногочисленность, расслабленность и неспешный ход коней…

Собственно, все то, на что я и строил расчет! Пусть и в дозоре, но мало кто решится до последнего проверять условных «своих» (возможно, старших по положению панов) там, где врагов увидеть не ожидаешь, и где служба из действительно боевой превратилась в обыденно-спокойную…

Я бы сказал, правда, в обманчиво-спокойную.

На подбежавшего первым ляха и его вопрос мои спутники демонстративно не обратили внимания; вчетвером они подхватили меня за полы плаща – и понесли вперед, к отставшим дозорным. Когда же прочие часовые, окончательно смутившись и не понимая, что же им делать, двинулись навстречу, Дмитрий словно бы подвернул ногу – и стрельцы без особого пиетета уронили меня на снег!

- О-о-о-о-о!!!

Участливые ляхи ринулись на помощь, и… Хищно свистнув, сабля Петра покинула ножны – чтобы мгновением спустя вспороть горло ближнего поляка; Дмитрий же буквально прыгнул с земли на второго ворога – с болтающимся на шее рогом! Молодец, сработал на упреждение по самому опасному для нас часовому, способному поднять тревогу; все, как я инструктировал…

Степан, дюжий и крепкий малый, единственный среди нас из смоленских стрельцов, чуть промедлил, так и не выпустив отворот моего плаща из рук. А вот плотный, широкоплечий Михаил, действительно схожий с медведем, одним тяжелым ударом пудового кулака отправил первого из дозорных на снег, мгновенно оборвав раздавшийся было вскрик! Последний из часовых рванул из-за пояса пистоль (все-таки один нашелся!); я уже вскочил было на ноги, рванувшись к ворогу, да потянув кылыч из ножен… Но опередивший меня Петро одним стремительным, резким ударом клинка наискось, через живот и грудину, оборвал жизнь дозорного… Мгновением спустя поднялся с земли и Дмитр, вытирая окровавленное лезвие засапожного ножа об одежду противника.

- Все… Кажись все.

Я с облегчением выдохнул, осознав, что впереди не раздалось ни единого возмущенного, настороженного или предупредительного крика – ровно, как и выстрела из самопала с колесцовым замком. Четыре окоченевших ляха в дозоре у потухшего на ветру костра, уже не совсем способных адекватно воспринимать ситуацию – и четыре всадника, в одночасье разобравшихся с ворогом! Как же я, однако, угадал с числом воев сопровождения…

А между тем, присмотревшись, сквозь снежную пелену уже можно рассмотреть первых лыжников из числа нескольких сотен воев, медленно и безмолвно следующих к польскому осадному лагерю. Они двинулись вперед практически вслед за нами… Темные тени, проступившие из мрака ночи – несущие ворогу воздаяние за несколько месяцев унижений, грабежей и убийств…

Так медленно и тихо, никуда не торопясь, к ляхам скользит на артах неотвратимая гибель.

Глава 11.

Иван Ходырев сильно взопрел, спешно перебирая артами по чуть подмороженному насту, хрустящему на каждом его шаге. Но, несмотря на сбившееся дыхание и уже потяжелевшие, натруженные ноги, налившиеся свинцом, крестьянский сын упрямо прет к стоянке ляхов, вырвавшись вперед прочих ополченцев – крепко стиснув зубы, да практически зажмурив глаза, хоронясь от летящего прямо в них снега…

Ох, и какая же нелегкая привела людей литовских в Смоленские волости этой осенью! Конечно, земли эти не един раз становились полем боя между литовцами и московскими