Александр Дюма - Сорок пять

Ошеломленный король приподнялся на своем ложе, с тревогой оглядывая все предметы, находившиеся в комнате.

– О, я узнаю этот голос, – прошептал он.

– Слава богу! – ответил голос.

Холодный пот выступил на лбу короля.

– Можно подумать – голос Шико.

– Горячо, Генрих, горячо, – ответил голос.

Генрих опустил с кровати одну ногу и заметил недалеко от камина, в том самом кресле, на которое час назад он указывал д'Эпернону, чью-то голову; тлевший в камине огонь отбрасывал на нее рыжеватый отблеск. Такие отблески на картинах Рембрандта выделяют на их заднем плане лица, которые с первого взгляда не сразу и увидишь.

Отсвет озарял и ручку кресла, на которую опиралась рука сидевшего, и его костлявое острое колено, и ступню, почти без подъема, под прямым углом соединявшуюся с худой, жилистой, невероятно длинной голенью.

– Боже, спаси меня! – вскричал Генрих. – Да это тень Шико!

– Ах, бедняжка Генрике, – произнес голос, – ты, оказывается, все так же глуп?

– Что это значит?

– Тени не могут говорить, дурачина, раз у них нет тела и, следовательно, нет языка, – продолжало существо, сидевшее в кресле.

– Так, значит, ты действительно Шико? – вскричал король, обезумев от радости.

– На этот счет я пока ничего решать не буду. Потом мы посмотрим, что я такое, посмотрим.

– Как, значит, ты не умер, бедняга мой Шико?

– Ну вот! Теперь ты пронзительно кричишь. Да нет же, я, напротив, умер, я сто раз мертв.

– Шико, единственный мой друг.

– У тебя передо мной то единственное преимущество, что ты всегда твердишь одно и то же. Ты не изменился, черт побери!

– А ты, – грустно сказал король, – изменился, Шико?

– Надеюсь.

– Шико, друг мой, – сказал король, спустив с кровати обе ноги, – скажи, почему ты меня покинул?

– Потому что умер.

– Но ведь только сейчас ты сам сказал, что жив.

– Я и повторяю то же самое.

– Как же это понимать?

– Понимать надо так, Генрих, что для одних я умер, а для других жив.

– А для меня?

– Для тебя я мертв.

– Почему же для меня ты мертв?

– По понятной причине. Послушай, что я скажу.

– Слушаю.

– Ты в своем доме не хозяин.

– Как так?

– Ты ничего не можешь сделать для тех, кто тебе служит.

– Милостивый государь!

– Не сердись, а то я тоже рассержусь!

– Да, ты прав, – произнес король, трепеща при мысли, что тень Шико может исчезнуть. – Говори, друг мой, говори.

– Ну так вот: ты помнишь, мне надо было свести небольшие счеты с господином де Майеном?

– Отлично помню.

– Я их и свел: отдубасил как следует этого несравненного полководца. Он принялся разыскивать меня, чтобы повесить, а ты, на которого я рассчитывал, как на защиту от этого героя, ты бросил меня на произвол судьбы. Вместо того чтобы прикончить его, ты с ним помирился. Что же мне оставалось делать? Через посредство моего приятеля Горанфло я объявил о своей кончине и погребении. Так что с той самой поры господин де Майен, который так разыскивал меня, перестал это делать.

– Какое ужасное мужество нужно было для этого, Шико! Скажи, разве ты не представлял себе, как я буду страдать при известии о твоей смерти?

– Да, я поступил мужественно, но ничего ужасного во всем этом не было. Самая спокойная жизнь наступила для меня с тех пор, как все считают, что меня нет в живых.

– Шико! Шико! Друг мой! – вскричал король. – Ты приводишь меня в ужас, я просто теряю голову.

– Эко дело! Ты только сейчас это заметил?

– Не знаю, чему и верить.

– Бог ты мой, надо же все-таки на чем-нибудь остановиться: чему же ты веришь?

– Ну так знай: я думаю, что ты умер и явился с того света.

– Значит, я тебе наврал? Ты не очень-то вежлив.

– Во всяком случае, часть правды ты от меня скрываешь. Но я уверен, что, подобно призракам, о которых повествуют древние, ты сейчас откроешь мне ужасные вещи.

– Да, вот этого я отрицать не стану. Приготовься же, бедняга король.

– Да, да, – продолжал Генрих, – признайся, что ты тень, посланная ко мне господом богом.

– Я готов признать все, что ты пожелаешь.

– Если нет, то как же ты прошел по всем этим коридорам, где столько охраны? Как очутился ты в моей комнате, подле меня? Значит, в Лувр может проникнуть кто попало? Значит, так охраняют короля?

И Генрих, весь во власти охватившего его страха перед воображаемой опасностью, снова бросился на кровать, уже готовый зарыться под одеяло.

– Ну, ну, ну! – сказал Шико тоном, в котором чувствовалась и некоторая жалость, и большая привязанность. – Не горячись: стоит тебе до меня дотронуться, и ты сразу во всем убедишься.

– Значит, ты не вестник гнева божьего?

– Черт бы тебя побрал! Разве у меня рога, словно у Сатаны, или огненный меч в руках, как у архангела Михаила?

– Так как же ты все-таки вошел?

– Ты опять об этом?

– Конечно.

– Пойми же наконец, что я сохранил ключ, тот ключ, который ты мне сам дал и который я повесил себе на шею, чтобы позлить твоих камергеров,[28] – они же имеют право носить ключи только на заду. Так вот, при помощи ключа открывают двери и входят, я и вошел!

– Через потайную дверь?

– Ясное дело!

– Но почему ты явился именно сегодня, а не вчера, например?

– А, правда, в том-то и весь вопрос. Что ж, сейчас ты узнаешь.

Генрих опустил одеяло и продолжал наивным и жалобным тоном ребенка:

– Не говори мне ничего неприятного, Шико, прошу тебя. О, если бы ты знал, как я рад, что слышу твой голос!

– Я скажу тебе правду, вот и все. Тем хуже, если правда окажется неприятной.

– Не всерьез же ты, в самом деле, опасаешься господина де Майена, – сказал король.

– Наоборот, это очень серьезно. Пойми же: получив от слуг господина де Майена пятьдесят палочных ударов, я ответил тем же и всыпал ему сотню ударов ножнами шпаги. Если предположить, что два удара ножнами равняются одному палочному – мы квиты. Если же допустить, что один удар ножнами равняется одному палочному, господин де Майен, возможно, считает, что он должен мне еще пятьдесят ударов – палочных или ножнами. Я же ничего так не опасаюсь, как подобных должников. И как бы я сейчас ни был тебе необходим, я не явился бы сюда, если бы не знал, что господин де Майен находится в Суассоне.

– Отлично, Шико, раз это так, раз ты возвратился ради меня, я беру тебя под свое покровительство и желаю…

– Чего именно? Берегись, Генрике, каждый раз, когда ты произносишь слова «я желаю», это значит, что ты готовишься совершить какую-нибудь глупость.