Александр Дюма - Анж Питу

Тут Бийо выступил вперед и, наперекор гвардейцам, толпе, даже самим школярам, сказал:

— Он прав, дети — священный клад; пусть мужчины дерутся, пусть убивают друг друга, черт подери, но дети должны жить; нужно оставить семена на будущее.

В ответ послышался недовольный ропот.

— Кто это там недоволен?! — заорал Бийо. — Бьюсь об заклад, у него нет детей. У меня, говорящего теперь с вами, у меня умерло вчера на руках двое бойцов; вот их кровь на моей рубашке, смотрите!

И он показал толпе свою окровавленную куртку и рубашку таким величавым жестом, что приковал к себе все взоры.

— Вчера, — продолжал Бийо, — я сражался в Пале-Рояле и Тюильри, и этот юнец сражался рядом со мной, но у него нет ни отца, ни матери, вдобавок он уже почти мужчина.

И он указал на приосанившегося Питу.

— Сегодня, — продолжал Бийо, — я буду сражаться вновь, но я не хочу, чтобы кто-то мог сказать: у парижан недостало сил дать отпор чужеземным солдатам и они призвали на помощь детей.

— Верно, верно! — закричали со всех сторон женщины и солдаты. — Он прав. Дети, вернитесь, вернитесь назад!

— О, благодарю вас, благодарю вас, сударь, — бормотал ректор, пытаясь сквозь решетку поймать руки Бийо.

— А вы берегите Себастьена, это самое главное, — сказал фермер.

— Беречь меня! Ну так знайте: меня уберечь не удастся! — воскликнул юноша, побледнев от гнева и вырываясь из рук дежурных учеников, пытавшихся его увести.

— Дайте мне войти, — сказал Бийо, — я сумею его успокоить.

Толпа раздвинулась.

Бийо, а за ним и Анж Питу вошли во двор коллежа.

У открывшихся на мгновение ворот сразу выросли три-четыре гвардейца и дюжина часовых из штатской публики, которые внимательно следили, чтобы никто из юных бунтовщиков не выбрался на улицу.

Бийо направился прямо к Себастьену и, взяв тонкие белые руки мальчика в свои громадные мозолистые лапищи, спросил:

— Себастьен, вы узнаете меня?

— Нет.

— Я папаша Бийо, фермер вашего отца.

— Я узнаю вас, сударь.

— А этого парня ты знаешь?

— Это Анж Питу.

— Да, Себастьен, да, это я, я!

И Питу, плача от радости, бросился на шею к своему молочному брату и школьному товарищу.

— Ну, — спросил Себастьен мрачно, — и что дальше?

— Дальше… Если у тебя отняли отца, я верну его тебе, можешь не сомневаться.

— Вы?

— Да, я, я! И все эти люди хотят того же. Дьявольщина! Даром, что ли, мы вчера имели дело с австрийцами и заглянули в их патронташи?!

— В доказательство чего могу предъявить свой, — сказал Питу.

— Освободим мы его отца? — спросил Бийо у толпы.

— Да, да, — заревела толпа, — мы его освободим!

Себастьен покачал головой.

— Отец в Бастилии, — сказал он грустно.

— И что же? — крикнул Бийо.

— Что?! Бастилию не возьмешь, — отвечал мальчик.

— Если ты в этом убежден, то что же ты собирался делать?

— Я хотел пойти на площадь; там будут драться, и отец, быть может, увидит меня сквозь решетку.

— Это невозможно!

— Невозможно! Отчего же? Однажды я гулял рядом с крепостью вместе с другими учениками и увидел одного узника. Если бы я увидел моего отца, как видел этого несчастного, я бы крикнул ему: «Будь спокоен, отец, я люблю тебя!».

— А если бы солдаты, охраняющие Бастилию, убили тебя?

— Ну и что! Ведь они убили бы меня на глазах у моего отца.

— Черт знает что такое! Ты скверный мальчишка, Себастьен, если собираешься умирать на глазах у собственного отца! Чтобы он, у которого дороже тебя нет никого в целом свете, он, который так тебя любит, изнемог от горя в своей клетке! Решительно, Жильбер, у тебя нет сердца.

И фермер оттолкнул мальчика.

— Да, да, нет сердца! — завопил Питу, разражаясь слезами.

Себастьен ничего не ответил.

Пока он в хмуром молчании предавался размышлениям, Бийо любовался его благородным перламутрово-белым лицом, горящими глазами, тонким насмешливым ртом, орлиным носом и волевым подбородком; черты мальчика обличали разом и благородство души, и благородство крови.

— Так ты говоришь, что твоего отца посадили в Бастилию? — спросил наконец фермер.

— Да.

— За что же?

— За то, что он друг Лафайета и Вашингтона, за то, что он сражался за независимость Америки шпагой, а за независимость Франции пером, за то, что в Старом и Новом Свете он известен как ненавистник тирании, за то, что он проклял Бастилию, где томятся несчастные узники… За все это туда заключили его самого.

— Когда?

— Шесть дней назад.

— А где его схватили?

— В Гавре, лишь только он сошел на берег.

— Откуда тебе это известно?

— Я получил от него письмо.

— Из Гавра?

— Да.

— И схватили его тоже в Гавре?

— В Лильбоне.

— Послушай, мальчуган, не дуйся на меня и расскажи мне подробно все, что знаешь. Я клянусь тебе, что либо кости мои останутся гнить на площади Бастилии, либо отец вернется к тебе.

Себастьен взглянул на фермера и, видя, что тот говорит совершенно искренне, смягчился.

— Дело вот в чем, — сказал он, — в Лильбоне отец успел нацарапать карандашом на книге несколько слов:

«Себастьен, меня схватили и везут в Бастилию. Терпи, надейся и трудись.

P. S. Меня схватили, потому что я боролся за свободу.

Мой сын учится в коллеже Людовика Великого, в Париже. Умоляю того, кто найдет эту книгу, во имя человечности передать ее моему сыну: его зовут Себастьен Жильбер».

— И что произошло с книгой? — спросил Бийо, задыхаясь от волнения.

— Он вложил между страниц золотую монету, перевязал книгу шнурком и выбросил в окошко.

— И?..

— И ее нашел местный кюре. Он выбрал самого крепкого юношу из своей паствы и сказал ему: «Оставь двенадцать франков своей голодающей семье, а другие двенадцать франков возьми себе и ступай с этой книгой в Париж к бедному мальчугану, у которого отца схватили из-за того, что он слишком сильно любит народ». Юноша прибыл в Париж вчера в полдень и отдал мне книгу отца — вот откуда я знаю, что отец арестован.

— Ну и дела! — сказал Бийо. — Это немного примиряет меня со священниками. К несчастью, не все они таковы. А где этот отважный юноша?

— Отправился вчера вечером в обратный путь; он надеется сберечь для своих родных пять франков из двенадцати, которые взял на дорогу.

— Как это прекрасно, Жильбер, как это прекрасно! — сказал Бийо, плача от радости. — О, какой добрый у нас народ, ведь правда, Себастьен?