Шелковый Путь - Колин Фалконер

Они направились на базар. Хутулун и ее воины прокладывали путь сквозь толчею на улицах за мечетью, где на ступенях айвана сидели старики в расшитых тюбетейках, а босоногие дети играли в ручейке арыка. В воздухе висели пыль и мелкие мошки. Пот струился по его спине и покрывал лицо мыльной пеной.

Переулки, подобные кроличьим норам, расходились во все стороны, и в их тенистых лабиринтах пробивались желтые солнечные лучи. Увечные нищие стонали и протягивали скрюченные когти, прося милостыню. Цирюльники брили головы клиентов длинными ножами, кузнецы и пекари потели в черных, как пещеры, мастерских; звон металла и крики зазывал смешивались с теплым запахом свежего хлеба и вонью потрохов и нечистот.

Жоссеран видел много арабских рынков в Утремере, но ничего подобного этому. Со всех сторон их теснила толпа. Он видел все оттенки кожи, от светлой до орехово-коричневой, и всевозможные наряды: торговцы с дубленой кожей в тюрбанах, как у сарацин; обветренные всадники в шапках на меху, с овчинами, хлопающими по высоким сапогам; таджики в высоких черных шапках. Уйгуры выделялись своими черными халатами до колен, а их женщины либо носили яркие шелковые платки, либо были укутаны в толстые коричневые шали, такие длинные и бесформенные, что, когда они стояли неподвижно, невозможно было понять, в какую сторону они обращены.

Деревянные двухэтажные дома теснились со всех сторон. Иногда он поднимал голову и видел за узорчатой оконной ставней лицо под чадрой, которое тут же исчезало. Жоссеран глазел по сторонам, как крестьянин на ярмарке. Здесь были рулоны шелка выше человеческого роста, раздутые мешки с гашишем и огромные бязевые мешки со специями — оранжевыми, зелеными и перечно-красными; самодельные декоративные ножи сверкали нефритом и рубинами; с обветшалых стен смотрели дымчатыми глазами вареные козьи головы, а в чанах кипели жирные овечьи легкие. На резных деревянных балконах чайхан седобородые старцы в длинных халатах потягивали зеленый чай и курили булькающие кальяны.

Рынок был настоящим зверинцем: верблюды, грозного вида рогатый скот, который они называли яками, ослы, лошади и козы. Запах был удушающим; их помет был повсюду. Рядом заревел верблюд, оглушив его; осел пронзительно закричал сквозь коричневые зубы, качаясь и прогибаясь под чудовищной ношей. Их прижала к стене повозка, доверху груженная дынями, капустой и бобами, а возница кричал: «Бош! Бош!», пытаясь пробить себе дорогу сквозь толпу.

Бородатые киргизские всадники скакали и кружили по майдану, поднимая густые облака пыли, пока другие торговались с коневодами. У петушиного ринга собралась толпа; свирепые мужчины с ястребиными глазами кричали и толкали друг друга.

Хутулун, ведя коня в поводу, невозмутимо шла впереди. Даже в этой сарацинской толпе она выглядела экзотично в своем пурпурном дээле, с длинным шелковым шарфом, туго обмотанным вокруг головы. Лишь длинная коса, спадавшая на плечо, выдавала в ней женщину. Когда она наконец добралась до загонов для скота, то ввязалась в яростный спор с одноглазым торговцем верблюдами.

— Что она делает? — спросил Уильям.

— Она говорит, мы должны обменять наших лошадей на верблюдов. Отсюда мы пересечем великую пустыню, чтобы добраться до Каракорума.

— Теперь пустыня? Как далеко они еще нас поведут?

— Поскольку поворачивать назад уже слишком поздно, возможно, лучше нам этого и не знать.

Жоссеран чувствовал, как на них смотрят со всех углов базара. Он представлял, каким нелепым зрелищем они кажутся в своих самодельных татарских одеждах. Нищий потрогал рукав Уильяма; монах выругался, и тот отпрянул. Один из татар накинулся на калеку и хлестнул его кнутом.

Тем временем Хутулун схватила торговца верблюдами за халат.

— Ты пытаешься нас обокрасть! — прорычала она. — Чтоб у тебя на срамном уде выросли язвы и он сгнил, как мясо на солнце!

— Это хорошая цена, — возразил одноглазый, все еще улыбаясь, как безумец, — можешь спросить кого угодно! Я честный человек!

— Если ты честный человек, то в пустыне растет рис, а мой конь может читать суры из Корана!

И так продолжалось дальше: Хутулун выкрикивала оскорбления, а торговец верблюдами вскидывал руки в ужасе каждый раз, когда Хутулун предлагала ему цену ниже. Если бы Жоссеран не видел подобной торговли тысячу раз в мединах Акры и Тира, он мог бы подумать, что Хутулун и торговец вот-вот сцепятся в драке. Хутулун сплюнула в пыль и потрясла кулаком перед носом торговца, а тот воздевал руки к небу и умолял своего бога заступиться за него, пока его не разорили.

Но в тот день на базаре не было ни насилия, ни разоренных жизней. Вместо этого, час спустя, Хутулун и ее татары покинули Кашгар с вереницей верблюдов вместо лошадей и с ухмыляющимся одноглазым торговцем в качестве проводника.

***

XLIV

Оазис Кашгара простирался на день пути по равнине, через аллеи тополей и поля подсолнухов и зеленой пшеницы. Позади них едва виднелись сквозь знойную дымку рваные пики Крыши Мира. Теперь это был лишь сон.

Ту ночь они провели в унылом караван-сарае, укрепленном постоялом дворе, что служил надежным убежищем от разбойников в одиноких пустынях. У этого были голые глинобитные стены без окон, лишь узкие щели для стрельбы из лука. Единственным входом были зарешеченные ворота из дерева и железа. Животных укрывали в центральном дворе; там же был колодец и мечеть. Рядом располагался просторный зал с высоким сводчатым потолком и утрамбованным земляным полом, где путники ели и спали вместе. Правила караван-сарая были незыблемы, как сказала Хутулун Жоссерану; это было святилище, свободное от всякого насилия. Даже заклятые кровные враги не враждовали, находясь в его стенах.

Они поели баранины с рисом и специями. Мельчайшие песчинки неизбежно попадали в рис и хрустели на зубах. Так будет и впредь, предупредила его Хутулун. Пустыня будет проникать во все.

«Как и Дьявол», — ответил Уильям, когда Жоссеран перевел ему ее слова.

— Если все, что говорится, становится поводом для проповеди, — ответил Жоссеран, — то до конца пути я оставлю тебя глухонемым.

На самом закате у ворот караван-сарая появился всадник. Жоссеран узнал в нем одного из телохранителей Кайду. Он гнал коня с запада, и тот был измучен, его бока покрывала пена. Он прошептал что-то Хутулун, и та, побледнев, отошла в сторону.

Но что бы ни случилось, похоже, никто не собирался рассказывать об этом варвару.

В ту ночь они были единственными путниками и расположились по всему огромному залу. Даже внизу, спустившись с гор, ночь была еще холодной. Жоссеран дрожал под грудой мехов на твердой земле.

Тени, отбрасываемые догорающим огнем,