Крест короля - Ирина Александровна Измайлова

начальник с толстыми бровями стащил меня с седла. А второй — у которого такой отвратительный высокий голос… я хочу сказать, был такой мерзкий голос, — этот стал меня избивать. Когда я упал, он бил меня ногами. И все спрашивал — кто я и что мне было нужно под стенами замка. Говорил по-немецки, но, думаю, он сразу понял, что я не немец. Я же твердил, что пришел из Франции, что я простой трубадур. В конце концов ему надоело, и он сказал: «Ладно. Каленое железо развяжет тебе язык, как и всякому другому!» После этого меня привязали к седлу, и я удивляюсь, почему не расшибся до смерти о землю — ехали они довольно быстро. Ну а дальше мы оказались на том самом постоялом дворе, только подъехали к нему с другой стороны. Я ломал себе голову, как дать вам знать, — ведь проклятый хозяин тут же сообщил воинам, что у них ночует французский трубадур! И вдруг вы появились в окне. Вернее, сперва этот петух заголосил так фальшиво, что у меня чуть оба уха не отвалились, а после я увидал вас. Господи, но как же ловко вы все это проделали! Вот уж — настоящий рыцарь! Не то что я.

— Убивать — не самое великое искусство, Блондель! — Луи снял с огня вертел и ножом сковырнул тетеревиную тушку на большой, заранее промытый в ручье, лопух. — Прошу к столу, мессир! Мы с вами заслужили свой ужин и то, что еще осталось в моей фляге. Теперь бы только добраться до Элеоноры, а уж она сумеет придумать что-нибудь. Вы — хороший поэт и музыкант, я — хороший рубака, а она — хорошая королева И иногда мне кажется, что я променял бы половину своего умения владеть мечом и арбалетом на одну четвертушку ее ума…

Глава 5

«Не пристало герцогу!..»

Зал, в котором был накрыт пиршественный стол, озаряло лишь пламя очага да слабый свет, сочившийся из окон, несколько факелов, принесенных слугами и вставленных в специальные кольца на стенах. Эти факелы зажигались не так уж часто, и тем не менее своды зала — довольно низкие, укрепленные горизонтальными деревянными балками и такими же мощными кронштейнами, — были в нескольких местах густо покрыты копотью. Светлый камень стал совершенно черным, и эти причудливые пятна придавали помещению сходство с просторной пещерой. В зале имелось шесть высоких узких окон, расположенных по бокам. Их украшали цветные стекла, выложенные в виде цветочного узора и вставленные в мелкие свинцовые переплеты. Но это были не те великолепные витражи, которые уже научились изготовлять в Кельне или Вормсе. Австрия до поры переняла лишь начатки нового прекрасного ремесла. Однако свет, проходя даже сквозь этот примитивный цветной узор, все равно оживлял огромную комнату — огненные зайчики прыгали с ее стен на покрытый свежей травой каменный пол, превращая его в лесную поляну, а в тонких лучах клубилась легкая пыль, казавшаяся дымком неведомого фимиама.

Часть стен внизу покрывали прекрасные восточные ковры с развешенными на них (тоже на восточный манер) щитами и колчанами. Ковры лежали и на деревянных ларях, стоявших в нескольких стенных нишах.

Но наряднее всего в зале был стол — длинный, дубовый, изукрашенный массивной резьбой, с ножками, сделанными в виде львиных лап. По обеим сторонам вдоль него были расставлены две дюжины стульев, также мастерски выполненных. Их высокие спинки имели ту же стрельчатую форму, что и окна, и с каждой спинки смотрела оскаленная львиная морда.

Стол выглядел внушительно, даже когда бывал пуст. Но сейчас, когда на нем громоздились высокие серебряные кувшины и массивные золоченые кубки, стояли большие блюда, полные дичи и фруктов, когда на узких подносах лежали розовые ломти тушеной форели и зеленоватые змеи копченых угрей, когда на полированную поверхность невзначай капал ароматный сок с печального пятачка зажаренного на вертеле молочного поросенка, — сейчас, при всем этом великолепии, стол просто поражал воображение, а заодно будил аппетит. Казалось, что облизываются даже плотоядные львиные морды на спинках стульев.

— Нет, это уже невыносимо! — закричал в негодовании герцог Леопольд, в пятый раз проходя вдоль этого съедобного изобилия и в пятый раз отрывая крылышко от еще одной жареной куропатки, чтобы тут же отправить его в рот. — Сколько можно ждать? Герольд[39] приехал час назад, сказал, что император в получасе езды от Дюренштейна. Но до сих пор даже труб не слышно, и стражники с башен не видят никого! Что могло отвлечь Генриха?

Герцога Леопольда Австрийского трудно было упрекнуть в угодливости. Он никогда не трепетал перед королями, не стремился лишний раз предстать перед германским императором, чтобы уверить того в своей преданности.

Хотя когда был жив могучий Фридрих Барбаросса, Леопольду случалось не раз и не два бледнеть под его взором, добро — если гневным: хуже приходилось тем, на кого Фридрих смотрел спокойно и холодно, как на что-то, чего уже просто не существует. Правда, он никогда не срывался до полного помрачения, и если вассал, вызвавший монаршее возмущение, находил себе оправдание, то император всегда его выслушивал. Но была еще одна напасть: Фридрих мог объявиться в любой части Германии совершенно неожиданно. Он не обосновался в столице (каковой, собственно, и не стал себе заводить!), а «правил в седле», объезжая графства и герцогства, когда и как ему вздумается. Свою клятву, данную при коронации, — «защищать вдов и сирот», — Фридрих исполнял честно, зато многие обещания, розданные вассалам, забывал тотчас, если только вассал проявлял непокорность.

Правда, Леопольду везло. Хотя как правитель он иной раз бывал не менее дерзок, чем в свое время злополучный Генрих Лев[40], разве что не стремился к столь обширным завоеваниям. Однако у него, в отличие от Льва, всегда хватало ума, чтобы поддерживать, людьми или деньгами, военные походы Фридриха. И поэтому император закрывал глаза на его честолюбие и вечную привычку по поводу и без повода задирать соседей.

Везло герцогу и с преемником Фридриха. Генрих Шестой, не обладая ни крутым нравом отца, ни его необычайным хладнокровием, ни громадным талантом полководца, унаследовал от покойного любовь к путешествиям и объезжал вассальные земли