Александр Дюма - Робин Гуд

— Что вы такое читаете, отец мой? — воскликнул барон. — Это же чушь, разрази меня Господь!

— Я читаю слово в слово то, что написано на этом листке; вам угодно, чтобы я продолжал?

— Конечно, мой отец, но мне казалось, что моя дочь слишком взволнована, чтобы писать какую-то глупую песенку.

Монах продолжал:

Когда весна наряд из роз благоуханных на землю надевает, Когда смеется солнце в небесах, Когда жасмина цвет белеет под окном — Любви мечты ко мне ты посылаешь?

— К черту! — завопил барон. — Это, кажется, называется стихами; там еще много, отец мой?

— Еще несколько строк, и все.

— Посмотрите, что на обороте.

— «Когда осень…»

— Довольно! Будет! — зарычал Фиц-Олвин. — Тут, вероятно, о всех временах года говорится.

И все же старик продолжал:

Когда листва упавшая лужайку покрывает, Когда закрыто небо пеленою туч, Когда кругом ложится иней и валит снег — Ты помнишь обо мне, любовь моя?

— «Любовь моя, любовь моя!» — повторил барон. — Это просто невозможно! Когда я ее застал, Кристабель не писала стихов. Меня провели, и ловко провели, но, клянусь святым Петром, ненадолго. Отец мой, я хотел бы остаться один, прощайте и спокойной ночи.

— Да будет с вами мир, сын мой, — удаляясь, сказал монах.

Оставим барона строить планы мести и вернемся к Кристабель и хитроумной Мод.

Девушка писала Аллану, что она готова покинуть отчий дом, потому что планы барона выдать ее замуж за Тристрама Голдсборо вынудили ее принять это ужасное решение.

— Я берусь отправить письмо сэру Аллану, — сказала Мод, взяв послание; с этой целью девушка пошла и разыскала юношу лет шестнадцати-семнадцати, своего молочного брата.

— Хэлберт, — сказала она ему, — хочешь оказать мне, вернее леди Кристабель, большую услугу?

— С удовольствием, — ответил мальчик.

— Но я предупреждаю тебя, что это небезопасное поручение.

— Тем лучше, Мод.

— Значит, я могу тебе верить? — сказала Мод, обвивая рукой шею мальчика и пристально глядя на него своими прекрасными черными глазами.

— Как Господу Богу, — наивно и напыщенно ответил мальчик, — как Господу Богу, моя дорогая Мод.

— О, я знала, что могу на тебя рассчитывать, дорогой брат, спасибо тебе.

— А что нужно?

— Нужно встать, одеться и сесть на коня.

— Нет ничего легче.

— Но нужно взять на конюшне лучшего скакуна.

— И это тоже легко. Моя кобыла, которая названа в вашу честь, Мод, это лучшая рысистая лошадь в графстве.

— Я это знаю, милый мальчик. Поспеши и, как только будешь готов, приходи ко мне на тот двор, что перед подъемным мостом. Я тебя там буду ждать.

Через десять минут Хэлберт, держа на поводу лошадь, внимательно слушал распоряжения ловкой горничной.

— Значит, — говорила она, — ты проедешь через город и немного лесом и увидишь, несколько миль не доезжая до селения Мансфилд-Вудхауз, дом. В этом доме живет сторож-лесник по имени Гилберт Хэд. Ты ему отдашь записку и попросишь передать ее сэру Аллану Клеру, а сыну лесника, Робин Гуду, вернешь лук и стрелы, которые ему принадлежат. Вот такие поручения. Ты все хорошо понял?

— Отлично понял, прекрасная Мод, — ответил мальчик. — Других распоряжений у вас нет?

— Нет. Ах да, я совсем забыла… Ты скажешь Робин Гуду, владельцу этого лука и стрел, что ему постараются дать знать, когда он сможет прийти в замок, не подвергая себя опасности, потому что здесь кое-кто с нетерпением ждет его возвращения… Ты понял, Хэл?

— Да, конечно, понял.

— И постарайся избежать встречи с солдатами барона.

— А почему, Мод?

— Я тебе это объясню, когда ты вернешься, но если уж тебя судьба с ними сведет, придумай что-нибудь в оправдание своей ночной прогулки и ни в коем случае не говори о цели своей поездки. Ну, ступай, отважное сердце мое.

Хэлберт уже поставил ногу в стремя, как Мод вдруг добавила:

— Но если ты встретишь троих путников, и один из них будет монах…

— Отец Тук, да?

— Да. Тогда ты дальше не поедешь; его спутники и есть Аллан Клер и Робин Гуд; ты исполнишь поручение и немедленно вернешься обратно. Ну, в путь! И когда мой отец спросит тебя на выезде из замка, куда ты направляешься, не премини сказать ему, что ты едешь за доктором для леди Кристабель, поскольку она заболела. Прощай, Хэл, прощай! Я скажу Грейс Мэй, что ты самый любезный и храбрый из всех парней на всем белом свете.

— Правда, Мод, — спросил, садясь в седло, Хэлберт, — ты будешь так добра и скажешь все это Грейс?

— Ну, конечно, и попрошу ее, чтобы она сама расплатилась с тобой поцелуями, которые я должна тебе за твою услугу.

— Ура! Ура! — воскликнул мальчик, пришпоривая лошадь. — Ура Мод! Ура Грейс!

Подъемный мост опустился. Хэл галопом спустился с холма, и Мод легче ласточки вспорхнула и полетела сообщить леди Кристабель радостную весть о том, что посланный уехал.

X

Ночь была ясная и спокойная, лес был залит лунным светом, и наши трое беглецов шли то по светлым полянам, то по темным зарослям.

Робин беззаботно оглашал лес любовными балладами; Аллан Клер, печальный и молчаливый, со слезами на глазах вспоминал свой неудачный визит в замок Ноттингем; монах же невесело размышлял о причинах равнодушия к нему Мод и о знаках внимания, выказанных ею молодому леснику.

— Клянусь святым псалмом, — негромко бормотал он, — мне-то казалось, что я мужчина видный, крепкий в чреслах и лицом недурен, и мне не раз и не два об этом говорили, почему же Мод изменила обо мне свое мнение? Ах, клянусь спасением души, если маленькая кокетка забыла меня ради жалкого и слащавого мальчишки, это доказывает, что у нее плохой вкус, и я не стану терять время на борьбу с таким ничтожным соперником, и пусть она любит его, мне-то что за дело!

И бедный монах тяжело вздыхал.

— О! — снова воскликнул он, и на лице его расцвела горделивая улыбка. — Это просто невозможно! Не может она любить этого недоноска, который только и умеет, что ворковать баллады, она просто хотела, чтобы я ее приревновал, хотела испытать мое доверие к ней и подхлестнуть мою любовь. Ах, женщины, женщины! Водном их волоске больше хитрости, чем во всей нашей мужской бороде!

Читателю, может быть, покажется странным, чтобы обитатель монастыря рассуждал подобным образом и был мужчиной, пользующимся успехом у женщин, и любителем мирских утех. Но если читатель вспомнит, в какое время разворачивается действие нашей истории, то он поймет, что мы отнюдь не имели намерения оклеветать монашеские ордена.

— Ну, веселый Джилл, как называет вас красотка Мод, — воскликнул Робин, — о чем это вы думаете? Мне кажется, вы печальны, как заупокойная молитва.