Резидент - Аскольд Львович Шейкин

— Редко ты ходишь ко мне.

— Редко. А может, и вообще больше никогда не приду.

— На другую работу бросают?

— Да.

— Жаль.

— И мне жаль. А знаешь, как ты за эти месяцы изменился?

— Может, и изменился. А только по-прежнему перед каждым стражником — в дрожь. Да я тебе говорил уже это сейчас вот.

— Ну и я тебе говорил уже: это пройдет. Переборешь. И когда переборешь, станешь настоящим разведчиком. Любую сеть сможешь вести. Таким станешь, что если даже провалишься, то примешь это как несчастье: в пропасть упал потому лишь, что и весь мир туда рухнул. А в таком случае что уж поделаешь? Ну и твое влияние на людей тогда будет огромным. По какому бы ты острию ни ходил. Ты тогда чекистом станешь не только по образу мысли, по идеологии, но и по крови, по всей сути этого нашего чекистского братства.

— Понимаю.

— Нет. Еще не понимаешь. Тебе не повезло: ты с первого же дня своей работы у нас все время один, в отрыве.

— Так вышло.

— Да, конечно. Но из-за этого ты в нашей семье, среди нашего народа ни разу еще не был. Тебе хотя бы на день в Москву надо попасть, посмотреть, что это за люди — Владимир Ильич Ленин, товарищ Дзержинский, другие наши товарищи.

— А ты был?

— Был. И ты будешь. Ты тогда в сотни раз сильней станешь.

— Ясно. В самостоятельную жизнь отправляешь. Затем и пришел.

— Связного встретишь в Ростове. В воскресенье, если по старому стилю считать, то десятого марта, у входа в синематограф «Белое знамя». Стоять будешь справа от входа. Ровно в два часа он поднесет ко рту платок, будто закашлявшись. Подойди спроси: «Вы не из Нальчика? Мне знакомо ваше лицо». Ответит: «Я из Новороссийска. Мой брат портовый служащий». Десятого не встретишь, придешь одиннадцатого. Не будет — больше на эту связь не ходи. К тебе придут. Пароль тогда: «троица» и две «тройки». Отзыв: «тридевять земель».

— Что ты молчишь? А, Василий?

— Так.

— Думаешь, что можно сказать, а что нет?

— Еще один совет хочу дать. Настоящему чекисту нужно уметь никогда не выказывать удивление, растерянность, горе, радость, — если, конечно, не хочешь этого выказать.

— С этим я теперь в общем справляюсь. Но с чего ты? Опять — последнее благослови? Ты и верно больше ко мне не придешь? Вызвали и сказали: «В порядке партийной дисциплины переходишь на другую работу»? Как меня на эту двинули? Ну и ты, конечно, ответил: «Есть».

— Нужны мы революции, Леонтий. В разных местах нужны. И разные. Ладно. Вот теперь уже и верно прощаться пора…

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Глава 22

⠀⠀ ⠀⠀

В разговоре с Василием Леонтий, конечно, не преувеличивал: несмотря на зиму, работать ему теперь было легче. Правда, наблюдать из лавки удавалось нечасто: дни стояли короткие, а едва темнело, груз на платформах терял очертания, вагоны сливались. Счет по стуку колес не давал полной картины. Ожидать прохода составов у полотна? На белом фоне заснеженной степи человеческая фигура быстро привлекла бы внимание. Но Леонтий начал разные спекуляции: выкупал просроченные грузы, занимался перевалкой клади с лошадей на железную дорогу. Для этого в амбаре при станции он устроил каморку и почти безотлучно находился в ней. Эти спекуляции были делом выгодным, занимались ими в ту пору многие. Поведение Леонтия не только не вызвало подозрений, но укрепило его вес в торговом мире.

События развивались стремительно. Красная Армия с каждым днем становилась сильней и сильней. Бело-казачьи полки, лишенные к тому же помощи германских войск, терпели одно поражение за другим. Рядовые казаки и офицеры тысячами переходили на сторону Советов. Бастовали рабочие. Фронт приближался к Новочеркасску. Англичане и французы присылали на Дон свои военные миссии, уговаривали, обещали, но видно было, что и они не в состоянии обеспечить очень уж большую помощь, а ту, которую они могут оказать, предоставят лишь через посредство какого-либо диктатора.

15 февраля 1919 года на заседании Большого Войскового Круга атаман Краснов подал в отставку. Возможно, он рассчитывал, что его будут уговаривать. Этого не случилось. Казачья верхушка спасала себя. Атаманом стал Африкан Богаевский, а Донская армия перешла под верховное командование Деникина, как того и хотели союзники.

И главной задачей всей сети осведомителей агентурной разведки стало одно — обнаружить направления переброски добровольческих войск из-под Екатеринодара и Новороссийска, где разгружались корабли с оружием, к новым театрам военных действий.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀*⠀⠀*

⠀⠀ ⠀⠀

Утром девятого марта, уложив сводку под фальшивое дно массивного серебряного портсигара (на крышке его была изображена женщина, цепью опутавшая льва), Леонтий стал одеваться, чтобы ехать в Ростов на встречу со связным. В нормальных условиях путь туда занимал всего шесть-восемь часов, но поезда ходили редко, часто сбивались с расписания, воинские эшелоны загоняли их в тупик. Меньше чем за сутки, пожалуй, обернуться было нельзя.

Правда и то, что теперь, когда они работали с Настей, он мог ненадолго уехать из города почти без ущерба для дела. Ночевать в одиночку в лавке или в коморке при станции, торчать в вокзальном ресторане она не могла. Девушке из «приличной семьи» так поступать не следовало. Но время прохода эшелонов и даже примерное число вагонов в них ей удавалось отмечать по шуму поездов, даже не выходя из дому, коротая ночь над вязанием или шитьем. Если процент таких составов оказывался не очень большим, это не портило сводок.

В Ростов надо было ехать в черном костюме, в шубе, в лакированных ботинках. Одеваясь, Леонтий заметил, что кто-то заглянул с улицы в окно его комнаты. Леонтий в это время застегивал крахмальный воротничок. Руки его невольно дрогнули, но он справился с испугом и, продолжая стоять перед зеркалом, боковым зрением настороженно приглядывался к окну.

Тот прошел еще раз, и Леонтий узнал: Афанасий!

«Ах так… И ты здесь сегодня…»

В соседней комнате собрались старики. Оттуда доносился голос Артамона Елисеевича:

— Когда государя-императора свергли, многие так думали: «Царя нема, значит и бога нема. При боге-то как можно царя скинуть? Он же божий помазанник!». А все это нам испытание. Господь и сына своего не пожалел, чтобы людям знак подать.

Леонтий заглянул к старикам:

— Батя! Там Афанасий Гаврилов прошел улицей, кликните его!

И, вернувшись в комнату, он огляделся: все ли солидно? Комод, кровать с покрывалом, иконы в углу, серебряная папиросница на столе, костюмы, рубашки и шляпы в шкафу с распахнутыми