Невеста Борджа - Калогридис Джинн

Присутствующие рассмеялись. Я улыбнулась с напускным смущением и взглянула на мужа, проверить, доволен ли он моим поведением.

Он был доволен. Но рядом с ним стоял еще один человек, который был столь же им доволен, если не более. Один из кардиналов, мой ровесник, худощавый, бородатый, с волосами цвета воронова крыла, как и у меня, смело встретил мой взгляд. Я почувствовала, что лицо мое залила краска; я отвела взгляд, и губы мои задрожали.

Но все же я не удержалась и украдкой снова взглянула на красивого молодого кардинала — и обнаружила, что он смотрит на меня с неприкрытым интересом. «Да как он смеет? — подумала я, пытаясь вызвать в себе возмущение и недовольство. — При моем муже, при его святейшестве! И он ведь священник, кардинал!..»

Раньше, когда мне было пятнадцать лет, я думала, что влюблена в Онорато Каэтани. Но эта привязанность была порождена тем, что Онорато был добр ко мне, и его искусством в любовных делах.

А чувство, которое поразило меня утром двадцатого мая, когда я сидела на бархатной подушке рядом с Папой и смотрела на человека, стоящего рядом с моим мужем, было мгновенным, неотвратимым и острым, словно кинжал, всаженный в сердце. Я не хотела его. Я не искала его. И все же оно пришло, и я оказалась в его власти. А мне даже ничего не было известно о человеке, который только что похитил мою душу.

Я явилась ко двору Папы Александра, желая произвести благоприятное впечатление и быть хорошей женой его сыну Джофре, — и вот теперь я бесповоротно погибла.

Глава 11

После официальной церемонии встречи нас с Джофре, вместе с нашими придворными и нашим имуществом, провели во дворец Санта-Мария-ин-Портико, расположенный рядом с Ватиканом. Это была изящная постройка с большими арочными окнами, чтобы римское солнце лилось внутрь; ее возвели с исключительно плотскими целями — дабы дать приют женской свите Папы Александра. На первом этаже была устроена крытая галерея, выходящая в большой сад; Александр не жалел денег на своих женщин. В этом дворце проживала Лукреция, а также молодая любовница Александра, Джулия Орсини, и его племянница и сводня Адриана, дама средних лет. Время от времени тут появлялись и другие красавицы, привлекшие внимание его святейшества, и мне стало не по себе, когда нас отвели в этот дворец, хотя меня и сопровождал Джофре.

Мне сделалось еще неспокойнее, когда я обнаружила, что наши с мужем спальни расположены в разных крыльях дворца: моя находилась рядом с покоями Лукреции и Джулии. При обычных обстоятельствах жена не усмотрела бы повода для беспокойства в том, что ее поселили рядом с другими особами ее пола. Да вот только Александр, похоже, питал особую слабость к замужним женщинам. Даже невероятно красивая Джулия Фарнезе не возбуждала его страсти до такой степени, чтобы перевезти ее в Ватикан, пока он не выдал ее за сына своей племянницы Адрианы, бедолагу по имени Орсино Орсини. Его святейшество находил особое удовольствие в том, чтобы нарушать святость брака других мужчин.

Потому, когда мы с Джофре уже собирались разойтись по своим комнатам, я остановилась, снова повернулась к нему и погладила его по гладкой мальчишеской щеке. Джофре лучезарно улыбнулся мне. Его все еще переполнял восторг, вызванный собственным пышным возвращением в родной город. Ему исполнилось пятнадцать, и он наконец-то сравнялся со мною в росте, но продолжал носить длинные вьющиеся локоны. Задержав ладонь у его теплой щеки, я мысленно поклялась, что никогда не позволю его собственному отцу превратить Джофре в рогоносца.

Но в то же самое время я молилась о том, чтобы мне никогда больше не встретился тот молодой кардинал, чей взгляд вызвал во мне такую волну страсти.

Эта молитва оказалась подобна всем прочим: Бог так на нее и не отозвался.

Некоторое время мы отдыхали после путешествия. Я пыталась уснуть, но не смогла, хотя кровать с подушками из парчи и бархата, с льняным постельным бельем и меховым покрывалом была роскошна, куда роскошнее любой кровати в Кастель Нуово. Борджа не стеснялись демонстрировать свое богатство. Пока мои дамы распаковывали и раскладывали мои вещи, я заметила в руках у донны Эсмеральды небольшую книжицу в потрепанном кожаном переплете. Прежде чем донна Эсмеральда успела ее убрать, я схватила книжку, устроилась на подушках и принялась читать.

Это были «Канцоны» Петрарки, его любовная поэзия, посвященная таинственной Лауре. Томик размером с ладонь подарил мне Онорато. Мое отношение к Петрарке всегда было двойственным. С одной стороны, меня забавляла та слезливая сентиментальность, с которой он описывал любовь как стрелу, пронзившую его сердце, и при этом благословлял тот день, когда ему была причинена эта боль. Он всегда говорил о боли, жаре и ознобе. Время от времени я принималась читать его стихи вслух моим дамам, намеренно утрируя его чувства и с таким сарказмом, что через некоторое время уже не могла читать дальше, ибо все мы задыхались от смеха. «Бедный Петрарка! — вздыхала я. — Думаю, он страдал не столько от любви, сколько от лихорадки».

Но иногда какая-нибудь из дам не смеялась так же громко, как остальные, а, напротив, робко возражала: «Так бывает. Когда-нибудь, мадонна Санча, это может случиться и с вами».

Как я насмехалась над ними! Однако про себя я думала: а вдруг они правы? — и в глубине души мне хотелось ощутить подобное волшебство. Неужто Петрарка говорил правду, когда твердил, что был околдован одним-единственным взглядом своей Лауры и эти узы связали его навеки? Петрарка всегда говорил о глазах.

В тот день, двадцатого мая, я уселась и принялась читать своим обычным насмешливым тоном, пока мои дамы суетливо сновали по комнате. Когда я дошла до строки «Я страшусь и все же надеюсь; я горю, и я во льду», голос мой дрогнул. Внезапно меня захлестнули чувства, и я отвернулась. Я захлопнула книгу и положила на подушку рядом с собой. Эти слова в точности описывали то, что я почувствовала, когда мой взгляд встретился с взглядом красивого молодого кардинала; я не могла совладать с собственными чувствами. В моей памяти всплыло лицо матери и вызов в ее голосе: «Ты так говоришь, словно у меня был выбор». Наконец-то я поняла, что она имела в виду.

Женщины остановились, оторвались от работы и повернулись ко мне. Улыбки на их лицах сменились озабоченным выражением.

— Она тоскует по дому, — понимающе сказала Эсмеральда. — Донна Санча, не печальтесь. Джофре с вами, и мы все тоже; и ваше сердце тоже вскоре будет здесь.

Как я могла объяснить ей, что мое сердце уже здесь, но совсем не так, как мне хотелось?

Обозлившись на себя за то, что я так легко влюбилась в незнакомца, я встала, вышла на балкон и принялась со злостью смотреть в сад.

Ближе к вечеру мы с Джофре отправились на пир, который его святейшество устроил в нашу честь. Происходило это в папских покоях. Мы неспешно, рука об руку, словно юные влюбленные, вышли из дворца. Нас сопровождали стражники и мои фрейлины. Погода выдалась чудесная, и солнце, уже начавшее клониться к горизонту, заливало золотистым светом огромную площадь и блистало на белом мраморе окружающих зданий. Джофре с гордостью улыбнулся мне. Я крепко сжала его руку. Джофре подумал, что это пожатие продиктовано любовью, и ответил таким же пожатием и взглядом, но на самом деле оно было порождено тревогой. Теперь я куда меньше беспокоилась о том, что я буду делать с заигрываниями Папы; сильнее всего меня тревожило вспыхнувшее во мне влечение к таинственному кардиналу.

Мы дошли до покоев Борджа. У входа я оглянулась и увидела позади, за внушительным замком Сант-Анджело, тщательно ухоженные сады и виноградники, что тянулись, не прерываясь, до самых гор, и ряды апельсиновых деревьев, перемежаемых хвойными. Прохладный воздух наполняло благоухание цветов.

Слуга объявил о нашем приходе, и мы вошли, а следом за нами — наша свита.

Покои оказались не особенно большими, но богато украшенными: потолки были позолочены, а стены покрыты эмалью и изумительными фресками Пинтуриккьо с христианскими и языческими сюжетами. Ниже фресок стены были задрапированы шелковыми тканями, а полы покрывали восточные ковры. Повсюду были устроены места для гостей: тугие подушки из бархата и парчи, стулья и кресла.