Идолы острова Пасхи. Гибель великой цивилизации - Джеймс Перкинс

себя. Но зла она никому никогда не желала, а тут ее как будто подменили. Я не хочу и вспоминать, чего она добивается теперь, чего требует от меня.

Да что, Мауна!.. Я должен перед тобой покаяться, Кане! Ты называешь меня другом, а я – подлый предатель! Я снова предал тебя. Меня избрали старостой нашей деревни, – опять-таки Мауна постаралась, – и я, именно я, осудил тебя на вечное изгнание из родных мест… Не перебивай меня, я еще не закончил! Нет конца моему падению, я вообще недостоин называться человеком: не говорил ли я тебе, что я – сын стервятника и куриный помет! Перед тем, как придти сюда, к тебе, я был у Аравака: я проклял тебя перед ним и поклялся в верности ему и Тлалоку, твоему злейшему врагу. Прогони же меня, Кане, прогони меня пинками, – я заслуживаю этого!

Потрясенный всем услышанным Кане не выдержал, он выхватил нож и занес его над Капуной.

– Я не буду тебя прогонять, я убью тебя! – закричал Кане. – Мало того, что ты мерзкий предатель, – ты сделался слугой Аравака и его ничтожного сына! Ничтожество тянет к ничтожеству; недаром возле Аравака и Тлалока вечно крутились все подлецы и негодяи острова. И ты теперь в их компании, – что же, это самое подходящее место для тебя! Но я не дам тебе позорить нашу землю, я убью тебя, – пусть у нас будет хотя бы одним мерзавцем меньше! – и Кане замахнулся, готовясь нанести удар.

Капуна бросился наутек.

– Не убивай меня! Не убивай, Кане! – вопил он на весь лес. – Я же сам пришел к тебе! Я предупредил тебя о смертельной угрозе! Я не хотел причинить тебе зла, – это все Мауна, она сбила меня с толку, глупая женщина! Кане, не убивай меня, я люблю тебя, ты мой друг, мы росли вместе! Не убивай меня!..

В мгновение ока Капуна скрылся из виду, и его крики, удаляясь, затихли вдали.

Кане не собирался его преследовать. Отбросив нож, он уселся на поваленное дерево и обхватил голову руками. Раскачиваясь и стеная, он проклинал себя и молил великих богов спасти людей острова; молился он и о Парэ, убеждая богов, что он один виноват, если обидел их, а она всегда была чиста перед ними помыслами и душой.

Дрожа от внезапного озноба, он думал, как можно предотвратить войну, вернуть на остров мир и спокойствие. Планы, один безумнее другого, приходили ему в голову; несколько раз он вскакивал, собираясь бежать к людям, чтобы сделать какую-нибудь невероятную, но спасительную вещь, – однако, поразмыслив хорошенько, понимал, что это не поможет, а, пожалуй, лишь ухудшит положение. К вечеру он впал в полное отчаяние, – приходилось признать, что Капуна прав: спасения нет.

В безысходной тоске Кане отправился назад, в ущелье, – и при этом он должен был принять радостный и бодрый вид, чтобы Парэ ничего не заподозрила и не была сражена страшными известиями.

* * *

По берегам ручья, бегущего по ущелью, распустились сотни новых благоухающих цветов, прекраснее которых не было в мире. По белым, скрученным, как жгуты, стволам необыкновенных деревьев ползли молодые лианы, образуя живые, золотисто-коричневые столбы, поднимающиеся до неба; внизу, на мягких кустах без колючек созрели сочные оранжевые ягоды, вкус которых был сладок и приятен.

Птицы звонко пели в листве; их пение сливалось в одну чудесную мелодию вместе с шелестом листьев и журчанием ручья. А ночами над ущельем открывалась синяя, безбрежная глубина небес, в которой сияли тысячи звезд, – и гимн неба торжественно звучал над благоговейно внимающей ему землей.

Все было, как раньше, когда Парэ и Кане пришли сюда, но счастье их стало хрупким. Ни один из них, храня покой своего любимого, не рассказал другому о том, что поведали Баира и Капуна. Влюбленные старались жить в своем маленьком мирке так, будто большого мира не существовало, но мысли о происходящем там отравляли их жизнь. Случалось, что Парэ вдруг становилась рассеянной и печальной, и глаза ее увлажнялись слезами; бывало, что Кане неожиданно сжимал кулаки, а взгляд его делался грозным. Каждый из них, замечая эти изменения в поведении своего возлюбленного, приписывал себе причину этого. Парэ думала, что она огорчает Кане своими слезами, а он ругал себя за то, что пугает ее вспышками своей необъяснимой ярости.

Чувство вины, не покидавшее теперь влюбленных, заставляло их относиться друг к другу с особым вниманием и нежностью: их отношения стали трепетными и тонкими, а каждый миг общения обрел огромную ценность.

Если бы верховный жрец мог видеть Кане и Парэ, он был бы доволен: они жили теперь в полном соответствии с его советами.

Мужчина и женщина

Бог Войны

Когда люди, переселившиеся на остров, еще не покинули Большую Землю, одним из главных богов у них был Бог Войны. Едва появившись на свет, он доказал, что не намерен отступать ни перед чем: он запятнал себя кровью собственной семьи – отрубил головы двум своим братьям, которые поспорили с ним, и сестре, не угодившей ему.

В левой руке он носил колчан с огненными стрелами, а в правой лук; пущенная им стрела поражала врага и производила пожары. На бедре бога висела палица, и удар ее был страшен – она разбивала горы и дробила камни. Бог Войны был жестоким, упрямым и несговорчивым: он не признавал никаких договоров, потому что надеялся на свою несокрушимую мощь. Он терпеть не мог мира, считая истинным счастьем только войну и уничтожение врагов. Неизменными спутниками Бога Войны в бою были его жена Сила и дочери – Бледность и Ужас.

Бог Войны любил кровавые жертвы: весной в его честь проводились празднества, заканчивающиеся человеческими жертвоприношениями. Празднества начинались с шествия жрецов, которые со священными плясками и песнопениями двигались, ударяя длинными ножами в щиты, – эти щиты и ножи упали прямо с неба после рождения Бога Войны.

После того как процессия приходила в храм этого бога, вперед выступал вождь племени. Он призывал: «Не оставь нас, Бог Войны, мы – твои дети». Затем процессия поднималась наверх, на плоскую крышу храма; туда же приводили пленников, захваченных в боях, или похищенных