Альберто Васкес-Фигероа - Уголек

И действительно, именно это отличало Сьенфуэгоса от большинства людей; в его душе и разуме никогда не приживались семена расизма. Возможно, всё дело в том, что он сам был сыном арагонца и гуанче, иными словами, метисом, родившимся в ту эпоху, когда это слово еще не имело столь уничижительного значения, а возможно потому, что его собственный сын был первым, кто спустя годы в полной мере испытал на себе, насколько жестоко может звучать это слово.

Любой другой человек, менее открытый к различным точкам зрения, едва ли смог с такой легкостью приспособиться к столь неблагоприятным обстоятельствам, в которых ему довелось выживать. Никто не смог бы подружиться со столькими разными людьми, как он в течение своих долгих странствий.

Его безусловная способность выживать основывалась на том, что он всегда как губка впитывал любые знания, откуда бы они не пришли, он умел видеть, слышать и принимать, его мозг, одновременно примитивный и сообразительный, схватывал всё с первого мгновения.

В крепком мужском теле жили одновременно и ребенок, и старец, а в разуме сохранялось хрупкое равновесие между природной простотой и изощренной хитростью.

Именно благодаря этому он еще был жив, несмотря на все выкрутасы судьбы, до сих пор сохранял удивительное чувство юмора и без устали желал и верил, что в один прекрасный день он окажется в чудесном городе Севилья, где его по-прежнему ждет та женщина, которую он не видел уже шесть лет.

11 

Сьенфуэгос смог задержать нетерпеливую негритянку лишь на неделю, после чего она начала угрожать, что пойдет в гору одна, если он не хочет к ней присоединиться.

— Давай поднимемся, — умоляла она. — Попросим у Большого Белого, чтобы сын не унаследовал мой цвет кожи, а потом, если хочешь, вернемся сюда и подождем его рождения. Это место подойдет не хуже других.

Семь раз она едва не срывалась в пропасть, и канарец едва успевал ее подхватить. Подъем на скалу занял у них два дня; эти дни показались поистине бесконечными, а когда они наконец достигли вершины, то чувствовали себя вконец измученными. Однако будущая мать ради ребенка готова была вынести и больше.

Ночь они провели на небольшом уступе шириной меньше метра; Сьенфуэгос всю ночь не закрыл глаз, а Уголек, совершенно обессиленная, провалилась в сон, едва сомкнув веки; но беспокойство о будущем ребенке заставляло ее то и дело просыпаться в страхе, что в любую минуту она может сорваться с уступа и сгинуть в бездне.

Козопас осторожно, но крепко держал ее за руку, стараясь не разбудить, но при этом и не позволить соскользнуть с утеса; именно это напряжение и страх потерять Уголька измотали его намного больше, чем само восхождение. Когда они на следующий день достигли вершины и ступили наконец на ровное плато, он рухнул без сил, как подкошенный.

Проснулся он посвежевшим и полностью отдохнувшим и крайне удивился, обнаружив, что пока спал, негритянка не отходила от него ни на шаг, за что он отблагодарил ее широкой улыбкой.

— Всё в порядке? — спросил он.

Уголек подняла голову и кивнула.

— Всё хорошо, разве что эти огромные птицы всё кружат и кружат. Они меня пугают!

Канарец проследил за направлением ее взгляда и действительно заметил пару гигантских кондоров размером больше двух метров, терпеливо кружащих над вершиной высокой горы.

— Воробышки, — прошептал он.

— Воробьи? — поразилась африканка. — Такого размера?

— Ящериц здесь называют кайманами, и они поедают людей, — ответил Сьенфуэгос, вставая. — Не удивлюсь, если воробьи могут стащить козу. Лучше пойдем, потому что, если они насрут нам на голову, то шею переломают.

Они снова отправились в путь, и через три часа перед ними открылась сырая унылая пустошь, сплошь усеянная крошечными озерцами и какими-то странными растениями, напоминающими головы стариков-индейцев в головных уборах из перьев; небо меж тем затянули низкие серые тучи, а над долиной начал завывать ледяной ветер, заставивший канарца и дагомейку ежиться и дрожать от холода.

Босые ноги обжигало холодом, когда они ступали в одну из луж, откуда торчали пучки тощей травы, уши, казалось, вот-вот отвалятся, и Сьенфуэгосу оставалось лишь громко ругаться, оказавшись лицом к лицу с новым врагом, которому он не умел противостоять, поскольку никогда прежде с ним не сталкивался, и имя этому врагу было холод.

— Вот ведь черти зеленые! — выругался он, когда решил помочиться. — Еще несколько дней назад мы чуть не превратились в жаркое, а теперь я едва не отморозил член. Как здесь занимаются любовью, хотел бы я знать!

— Занимаются любовью? — удивилась Уголек. — Сюда приходят молиться, а не заниматься любовью. Ты что, ни о чем больше думать не в состоянии?

— Сейчас — да, — признался Сьенфуэгос с улыбкой до ушей. — Клянусь, сейчас я думаю лишь о том, как бы лечь на солнышке, хоть бы и посреди пустыни. Та адская жара в тысячу раз лучше, чем этот холод.

Казалось, его слова услышал кто-то невидимый и решил перестать над ним издеваться, поскольку спустя пару часов тучи ушли на восток, ветер стих, и солнце застыло высоко в зените. Здесь, на высоте четырех тысяч метров, его животворящие лучи словно превратились в расплавленный свинец; казалось, они насквозь прожигали мозг, и путники, задыхаясь, едва не падали без сил.

Резкие перепады температур, составляющие до сорока градусов, столь фатально отражалась на окружающей природе, что даже скалы трескались, не проходило и дня, чтобы путешественники не слышали, как с грохотом взрывается, разлетаясь на куски, очередная каменная глыба.

Черно-зеленые ящерицы устрашающего вида выползали из расщелин и застывали на камнях, подобно бронзовым изваяниям, греясь под нещадно палящими солнечными лучами в надежде запасти немного тепла, чтобы пережить очередную морозную ночь.

Когда же одинокое облако на миг заслонило солнце, температура вновь упала; ящерки мгновенно исчезли, попрятавшись под землей, а людям показалось, будто огромный невидимый кузнец извлек из горна раскаленный докрасна меч и окунул его в ледяную воду.

— Элегба! Элегба! — вдруг всхлипнула африканка. — За что ты так со мной?

На нее и впрямь было больно смотреть: тощая и с раздутым, как шар, животом, грязная, вся в ссадинах и царапинах, дрожащая от холода или потеющая, с покрасневшими глазами и потрескавшимися, покрытыми коркой губами.

— Давай вернемся! — взмолился Сьенфуэгос, сдавшийся скорее из-за страданий подруги, чем из-за собственной усталости. — Прошу тебя, давай вернемся!

— Осталось совсем чуть-чуть.

— До чего осталось? Это всего лишь чертова гора!