Юрий Галинский - За землю отчую.

С утра готовься, Ольга Федоровна, к отъезду!

И быстрыми шагами вышел из опочивальни.

На рассвете в Тарусу прискакали дозорные, следившие за крымцами. Им удалось ночью пробраться к стану Бека Хаджи, который расположился в тридцати верстах от города. Плененный шуракалец подтвердил, что орда идет на Тарусу и через два-три дня будет под ее стенами. Тайная надежда, что крымцы свернут в обход и направятся на Москву путем, которым прошли все полчища Тохтамыша, растаяла. Отправив жену и детей в Рязань, Константин Иванович велел собрать боярскую думу.

Просторную светлицу заполнили княжеские воеводы и ближние бояре, пришли игумен Никои и брат князя Владимир. Все были насторожены, угрюмы — знали уже, с какой вестью вернулись дозорные в Тарусу.

Будем сражаться! — упрямо тряхнув длинными волосами, бросил князь Тарусский.— Лучше смерть принять, нежели в неволе поганой жить! Так сделать, как сие сделали отец наш, Иван Константинович, брат наш и тыщи хоробрых тарусцев на поле Куликовом.

Верно сказал пресветлый князь наш Константин Иванович! — первым поддержал его боярин Курной.— Я хоть с одной рукой, а в первых рядах буду биться за Тарусу. И всех к тому призываю!

Еще два боярина выступили за то, чтобы идти навстречу врагу. Остальные молчали. В тусклом свете, скупо пробивавшемся через слюдяные оконца, едва можно было различить взволнованные лица собравшихся на думу людей.

Чего молчите, бояре? — Константин резко поднялся со своего кресла-трона, обвел всех пристальным взглядом.-— В старину наши предки говорили: «Се сколь добро и сколь красно, ежели жити, братии, вкупе!» Так оно и сейчас!

А я мыслю, что надо тебе, Константин Иванович, со всей дружиной и ополченьем подаваться на полуночь! — раздался звонкий голос князя Владимира.—- Так я считал, так и ныне считаю. Еще вчера об том говорил тебе, княже...— И, помолчав, с упреком добавил: — И о том, что в Тарусу пригнал гонец от князя Володимира Андреевича Серпуховского, надо было рассказать. А уж коль ты промолчал, то не обессудь, я поведаю!

Князь тарусский побледнел от гнева,* стукнул кулаком по подлокотнику трона, закричал:

Не твоего ума сие дело. Молчи!..

Но Владимир впервые на людях пошел против старшего — не смолчал:

Коль уж начал, поведаю! Зовет князь Серпуховский

97

нас в Волок Ламский, бояре. Сбирает он там полки русские, чтобы выступить на ордынцев...— И, обращаясь к Константину Ивановичу, уже спокойно сказал: — Сам же ты, брат, говорил, что вкупе и добро и красно быть. Вот и надобно нам идти в Волок. Тут же с малыми силами все потеряем — и землю отчую, и воинство, и головы сложим понапрасну. А ежели с Серпуховским соединимся, по-другому будет все...

Он хотел еще что-то добавить, но старший снова оборвал его:

Не в наш род ты, видать, удался, Володимир!

Тот лишь сверкнул на брата сердитыми глазами и, чеканя каждое слово, произнес:

За свою жизнь не опасаюсь. Ежели и погибну, некому за мной горевать, ибо нет у меня ни жены, ни детей. В сечах, что бился, всегда первым был. Только одного никогда не забываю: плетью обуха не перешибешь. Потому и говорю: не управиться нам одним с татарами. Больше ничего не скажу...— заключил он и тяжело опустился на лавку.

В светлице снова воцарилась гнетущая тишина. Но не- . надолго.

Видит господь: верно молвит брат твой, светлый княже,— послышался звучный бас игумена Алексинского монастыря Никона.— Молод Володимир, но мудр, аки старец, проживший век. Не можно допустить избиения человецей, чад божиих. Святые угодники к миру людей призывали, злу не противиться, сердца свои не ярить. А кесари мирские не прислушиваются к гласу всевышнего, в суете и заботах губят род человечий...— Он тяжело вздохнул и продолжал: — Да что об сем говорить, ако повелось уж так на божьем свете. Не надобно в малолюдстве против безбожных орд идти. По лесам и топям следует схорониться всем. И не токмо женам, старцам и детям, ан и воям, и тебе, княже, и боярам твоим. Всем!

Владимир хотел возразить, воскликнуть: «Не о том речь ведешь, отче!» — но не решился.

Большинство бояр и воевод поддержало Владимира. Но это не смутило тарусского князя — он стоял на своем. Даже когда кто-то предложил не переходить Оку, а встретить татар на переправах, он не согласился.

Князь я еще ваш или нет?! — громко провозгласил он и, отметая все возражения, заявил: — В чистом поле’ будем с крымцами биться. Коль не сможем землю свою от врагов отстоять, то нечего нам и жить на ней! Наказываю все воинство поднимать, завтра выступаем!

Часть - вторая

ГЛАВА 1

Лето шло к концу. Тяжелыми колосьями налилась в поле рожь. На огороде краснела свекла, тускло поблескивали шары капусты. Гоны выходили в поле с утра и работали до темна. Радовались переселенцы —будет чем наполнить закрома. Жизнь на новом месте понемногу стала налаживаться: срубили избы, построили сараи, и хоть временами было голодно — так уж водится в крестьянском житье. У жены Антипки Степаииды родился мальчик, его назвали Егорушкой, в память о дяде, что, спасаясь от княжьей расправы, пропал много лет назад. А Любаша и вовсе заневестилась — налилась, похорошела, только голубые глаза слишком часто стали заволакиваться грустинкой. Скучно без подружек, без друга суженого...

«В самую пору девку замуж выдавать,—не раз неспокойно думалось старому Гону.—Уродило щедро — будет что к приданому добавить. Да вот за кого?..»

Как-то старик поделился своими мыслями с Фролом. Они шли с косами на плечах по мокрому от ночной росы полю. Солнце уже взошло, но густой туман не рассеивался, и фигуры их в длинных белых рубахах, казалось, плыли в белесой мгле, окутывающей землю. Фрол замедлил шаг, повернув к отцу красивое русобородое лицо, ухмыльнулся.

Эко дело, в девках не останется,— беззаботно ответил он.— Соберем хлеб с поля, осмотримся. Не одни ж мы тут. Мыслю: поблизости не только волки живут. Да и на будущий год не опоздает — ей и семнадцати нет.

Не то скипится, не то рассыплется,— недовольно произнес старик, который не любил неопределенности, всю остальную дорогу даже рта не раскрыл.

Так молча дошли до своей межи — старый Гон и Фрол вели хозяйство сообща. Туман поредел, стал подниматься кверху. В поле завиднелись фигуры мужиков и баб. Слышались людские голоса, щебетание птиц.

Пора и нам — все косят уже,— пробуя пальцем, хорошо ли заточена коса, первым нарушил молчание Фрол,

А твои где? — захватив в руку несколько колосков ржи, строго спросил отец.

Настя Ивасика кормит, вместе с Сенькой сейчас придут.

Так нельзя, Фролко. Надоть раньше выходить у поле. Ныне каждый час дорог. Осыплется зерно — наплачемся.