Андрей Болотов - Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков  Т. 3

 Сии, будучи люди молодые и не слишком усердные последователи добродетелям, наставили его на все доброе. Первое их дело было отвлечь его совсем от меня, и как сие им удалось, то ввели они его во все пороки, молодым людям свойственные. Он впал в пьянство, мотовство и распутство и производил в доме такие дела, о которых я, нехотя посрамить его памяти, умолчать должен.

 Сим образом развратившись, поехал он опять в Петербург продолжать свою прежнюю беспорядочную жизнь. Легко можно заключить, что там все сие производило худые следствия.

 Он познакомился и сдружился с такими ж негодяями, которые довели его наконец до совершенной пагубы. Он впал в превеликие долги и шалости и за все то бит был не на живот, а на смерть.

 Я старался, сколько мог, увещевать его письмами и, наконец, имел удовольствие привесть его в чувство; но, ах! сие было уже поздно. С братцами своими хотя и перестал он знаться, узнав их ложное дружество, но потерянного здоровья и нажитых долгов возвратить было уже не можно.

 Обременен будучи долгами и имея в теле много повреждения и основания болезням, приехал он опять домой, отпросясь опять в отпуск. Тут вздумал он жениться и начать порядочную жизнь. Женитьба его была скоропостижная. Он выбрал сам себе невесту и, недолго думая, женился, равно как предвидя, что долгое сватовство ему не принесет пользы и хорошие невесты за него не пойдут, Но мы и тому были уже рады, желая только, чтоб он женился.

 Со времени женитьбы сделался он ко мне уже несколько более прилепленным и начал жить уже порядочно. Но как он слишком уже одолжал, а жену взял ни с чем, то не можно было ему из долгов выкарабкаться и он запутался в них еще более. Сие привело его в величайшую задумчивость и побудило его, наконец, иттить в отставку.

 Он отбился всякими неправдами от службы и, не знаю доподлинно, а сказывали, будто сделал он при том ту великую и прежде мною упомянутую уже глупость, что, желая показаться на смотр больным, подражая глупому мужицкому обыкновению, выпил целой стакан конопного масла, и от того так помертвел, что можно было считать его в тот час полумертвым. И от сего самого дня и от сей ли причины или от побоев, начал он чахнуть и чах во все время своего в деревне, после отставки, жительства; даже до того, покуда, наконец, прошедшею осенью подхватила его злая чахотка и довела до гроба.

 Вот, какие были плоды развратной и беспорядочной жизни! Пример, могущий послужить в пользу молодым людям.

 Теперь опишу, каков он был собою. Росту был он среднего, собою худощав, лицо имел продолговатое, волосы русые и лоб взлизистой, и отменен был от всех тем, что нос имел отменно велик; говорил немного картаво, в обхождении не очень ласков, но с друзьями приятен; молчалив, шутлив и притом лукав. С чужими очень застенчив и бегал всех.

 Что касается до его нравственности, то был он человек доброй души. Неправды никакой мы от него не видали; впрочем в доме своеобычлив и самонравен слишком. Охоту имел только до лошадей, и то пустую и убыточную, а не полезную.

 Книги не брал никогда в руки, и все употребленные к обучению его языкам и прочему труды и кошты пропали тщетно, так как пропадают они я в рассуждении многих других, обучавшихся в молодости.

 Экономию вел он мудреную и странную. Казалось, что он ко всему прилежал, но все как–то шло в тук: всю свою жизнь провел он в нужде и недостатке. Все ему как–то было тесно, все жался в угол и ни к кому не любил ездить.

 Кто приезжал к нему, принимал ласково, а сам разве с превеликою неволею куда выезжал. Одним словом, был сущий бирюк, и этот был главнейший его порок, ибо от прочих, наконец, он отвык и в последние годы вел порядочную жизнь. Прежние свои шалости покинул, не пил уже ничего и не беспутствовал; но все сие было уже поздно.

 Со мною жил он в последние годы очень дружно и могу сказать, что почитал меня себе истинным другом и во всем меня слушался и повиновался. Почему ту честь должен я ему отдать, что я соседом сим был очень и очень доволен и имел в нем такого, какого лучше желать не мог. То только было худо, что он редко ко мне хаживал, а в прочем во всем, а особливо при разделах земли был я им совершенно доволен.

 Он полагался во всем на меня и был в чистосердечии и праводушии моем так уверен, что, за несколько дней пред концом жизни своей, поручил мне жену свою и двух малолетных своих дочерей в опеку и просил быть их отцом.

 А чтоб обеспечить и жену и детей своих в рассуждении остающегося после его имения, то желая сделать жене своей добро, написал он вексель в нескольких тысячах на имя серпуховского купца Плотникова и, вручив мне его, просил, чтоб я упросил помянутого купца адресовать его на имя остающейся жены его, с полученною якобы от ней уплатою и потом протестовал бы его по форме, но хранил бы у себя оной как священный залог, покуда дети его будут живы, и чтоб не инако выдал его в руки жены его, как в случае смерти обеих дочерей его. Которое обещание я и выполнил совершенно.

 И как впоследствии времени ни старалась жена его у меня сей вексель вытеблить, и как невинным совсем образом ни претерпевал я от ней за то заочно ругательство и повсеместные на меня жалобы и самые даже проклятия и нехотение даже иттить на гроб мой, когда умру, и как ни угрожала она меня, что будет на меня просить правление и наместника; но я в совести своей был совершенно чист и прав, поелику вексель сей нимало ко мне самому не шел и мне никогда не мог послужить в пользу и я не инако как с сим условием согласился вмешаться в сие дело, и потому самому не хотел никак принять от него даримой им мне пустоши Голенинки; но не хотя обидеть сирот его, совершенно от того отказался.

 Почему и не смотрел я нимало на все помянутые ее дурачествы и женское легкомыслие, а смеяся только ее глупостям, сам делал то, что повелевал мне долг и, сохраняя у себя вексель, некакой священной залог, не допустил мать сию, вышедшую за другого потом мужа, разорить и по миру пустить родную дочь свою, а сохранил для сей отцовское ее имение, которым пользуется она и владеет и поныне. Другой своей сестры лишилась она еще в младенчестве, а ругавшей меня умнице, матушке ее, не удалось наругаться над моим гробом, ибо я и поныне еще по милости Господней жив, а она давно уже сотлевает в недрах земли хладной; но да почиет прах ее с миром в оной.

 Вот краткое описание жизни моего родственника и соседа и я могу сказать, что мне было его очень жаль и что не мог я с ним без пролития слез расстаться. В самое теперешнее время, когда сие пишу, возобновляющееся во мне напоминание о том, как мы с ним жили и как он ко мне ласкался, меня любил и почитал, производит в душе моей некое нежное и прискорбное об нем сожаление и пожелание, чтоб прах его почил с миром, а дух его был блажен в селениях небесных.