Пьер Вебер - Фанфан-Тюльпан

— Ну, старикан, каким ветром тебя занесло в наши края? Ты редко появляешься; после той кружки, которую я выпил с тобой уже давненько в кабаре «Сосновая шишка», я тебя не видел. Как вспомнишь деньки, когда я только начинал военную службу в Венгрии под командой моего крутого капитана… Черт подери! Надо отметить твое появление!

Но Бравый Вояка жестом остановил его излияния.

— Старик, — сказал он, — спасибо, что предлагаешь мне отпраздновать встречу! Но сейчас я пришел к моему другу, заключенному Фавару, — хочу передать кое-что, чтобы слегка скрасить его здешнюю жизнь. Посмотри, какой пирог! Красиво, правда? Он внесет разнообразие в его тюремное меню, и я уверен, что мой друг Фавар — приятнейший из людей, доставит себе удовольствие и пригласит тебя его попробовать.

— Черт! — проворчал Монкорне, — сейчас совсем не время для посещений!

— Да? А я не знал.

— Если бы у тебя хотя бы было специальное разрешение господина главного лейтенанта полиции…

— Послушай, разве так необходимы всякие бумажки для таких старых товарищей по боям, как мы с тобой?

— Да, конечно, но…

— Но — что? Ведь, в сущности, господин Фавар, как и все, кто здесь находится, люди совершенно не опасные, да и не виноваты ни в чем серьезном. Ради меня ты можешь нарушить правило, тем более, что оно и вообще-то ни к чему.

— Ну, ладно, Бравый Вояка, — уступил Монкорне, — если тебе так уж хочется…

И Монкорне прошел в сторожевое помещение, снял с гвоздя тяжеленную связку ключей, висевшую над запачканным чернилами списком арестованных, и, вернувшись к посетителю, сказал:

— Пойдем!

Мужчины, пройдя по длинному коридору, подошли к камере Фавара. Темные коридоры с облупленной штукатуркой здесь не наводили уныния и тоски, так как в камерах отовсюду слышался веселый шум и гвалт. Там были актеры, которые скрашивали себе вынужденный досуг чтением вслух монологов и ролей. Выкрики, пение, громкое чтение вслух колебали ветхие стены необычной тюрьмы. Ветеран, обалдевший от шума, спрашивал себя, не ошибся ли он и не попал ли вместо Фор ль'Эвек в сумасшедший дом; но в это время унтер-офицер открыл дверь, створки которой издавали душераздирающий скрип, и Бравый Вояка, придав соответствующее случаю выражение лица, увидел драматурга, занятого рисованием на стене силуэтов. Его пальцы, странно сомкнутые и держащие кусок угля, придавали этим китайским теням разные формы, и одна из них явно нацелилась откусить нос карикатуре на маршала. Было видно, что Фавар уже пришел в себя и его обычная веселость снова взяла верх.

Узнав управляющего, он оставил свое занятие.

— Наконец-то! — воскликнул Фавар. — Я снова обретаю связь с живыми! Бравый Вояка! Дорогой мой Бравый Вояка! Подойди и дай мне прижать тебя к моему благодарному сердцу!

Солдат, которого Фавар, наконец, отпустил, уронил свой пирог, и тот со странным шумом покатился по полу. Сержант поднял его и, понюхав, пробормотал:

— Пахнет он очень вкусно, но весит до чего много!

Бравый Вояка быстро подхватил пирог и водрузил на стол. Потом, подталкивая сержанта Монкорне к двери, сказал:

— Скоро, скоро, дорогой мой, мы выпьем за здоровье твоего пленника!

Как только сержант ушел, Фавар, сгорая от желания узнать все новости о доме, набросился на солдата с тревожными вопросами:

— Как жена?

— Очень хорошо!

— А Фанфан?

— Спасен! Но не будем терять времени на бесполезные разговоры! Сейчас надо действовать быстро!

Он поспешно снял корочку, венчавшую гигантский пирог, и извлек из середины чуда кулинарного искусства кинжал, пистолет, напильник и свернутую в кольцо веревку с узлами.

Увидев эти предметы, столь разнообразные и столь неожиданные, Фавар, на мгновение забыв о своем трагическом положении, разразился громким хохотом.

— В чем дело? Что это вас так разбирает? — обиженно спросил Бравый Вояка.

— Дорогой мой, — ответил Фавар, громко хлопая его по плечу, — если бы ты был драматургом, я бы тебе сказал, что ты сочинил великолепную сцену комического появления. Но, поскольку ты просто солдат с добрым сердцем, я скажу тебе, что весь этот устрашающий инвентарь не может мне помочь.

— Почему же?

— Потому что я не хочу еще ухудшить свое положение бегством.

— Не понимаю! — пробурчал ветеран, сбитый с толку.

— Ты не понимаешь, что этот проклятый маршал Саксонский, который добился того, что меня засадили в тюрьму, если я удеру, направит по моим следам всю жандармерию королевства и, когда меня поймают, сможет просто вздернуть меня на виселице!

— Да это вовсе не маршал, а Люрбек вас засадил сюда! — разразился возмущенный Бравый Вояка.

— Что ты говоришь? — закричал Фавар, падая, наконец, с облаков.

— Правду, как всегда! Ведь это проклятый датчанин выпросил у короля секретный приказ и собственноручно вручил его лейтенанту полиции в Версале!

— Кто тебе сказал?

— Солдаты, которых я расспрашивал сам и которые видели, как вас арестовывают.

— Вот так как!

— Люрбек — это ясно, как на ладони, — хотел избавиться от вас, как от свидетеля, которого иначе вызвали бы в суд, и вы, конечно, рассказали бы все, как было, и раскрыли бы его роль в деле Фанфана! А кроме того, между нами говоря, я уверен, что и он тоже здорово влюблен в вашу жену.

— В этом-то и я уверен! — прорычал Фавар. — Так это он! Ах, негодяй, ах, бандит… — Тут он подскочил, сделал па из гавота, повернулся кругом и, схватив старого солдата за пуговицу, вскричал, внезапно очень обрадовавшись: — Бравый Вояка, старикан, теперь я знаю средство выбраться отсюда!

Драматург отодвинул пирог или, скорее, арсенал, принесенный солдатом, и уселся за стол. Он взял листок бумаги и принялся писать письмо, которое Бравый Вояка прочел, глядя из-за его плеча:

«Господину Маршалу Саксонскому.

Умоляю Вас, Ваше Превосходительство, помочь мне выйти из тюрьмы Фор ль'Эвек! Один подлый человек добился моего ареста лишь для того, чтобы беспрепятственно обхаживать мою жену… «

— Что вы тут ему рассказываете? — спросил Бравый Вояка.

— Правду! — отрезал Фавар, имитируя торжественную интонацию старого солдата.

»…Не сомневаюсь, — продолжал писать мудрый драматург, — что Ваше Превосходительство, которое так благожелательно к нам, удостоит нас внимания и вмешается в дело немедля, чтобы положить конец столь несправедливому аресту.

Благоволите принять, господин Маршал, выражение почтения и бесконечной благодарности Вашего смиренного и покорного слуги.

Фавар».

— Вот! — воскликнул он, запечатывая письмо. — Эти несколько слов стоят больше, чем все напильники, кинжалы, пистолеты и веревки вместе взятые.

Бравый Вояка, все больше приходя в недоумение, проговорил: