Распутин наш. 1917 - Сергей Александрович Васильев

опасности. Ещё один щелчок. Руку словно обожгло кипятком, и пистолет беспомощно брякнулся о мёрзлую землю. “Хочешь жить – меняй позицию, двигайся”! – вспыхнуло в памяти наставление Ёжика. Сделав шаг за опору крыши, Распутин, наконец, смог поднять глаза и увидел стоящего в трех шагах мужика с характерным чубом над карими, глубоко и широко посаженными глазами, большим носом с горбинкой, казачьими усами. Плеть в руке этого военизированного селянина в бекеше, цивильных штанах, заправленных в высокие сапоги, совершала завораживающие поступательные движения, и конец её со свистом рассекал воздух, не давая никакой возможности высунуться из-за спасительной деревяшки. “На конце что-то тяжелое, как свинчатка. Один удар в голову и я – труп”, – с грустью констатировал Распутин, прячась за стонущее от ударов дерево и тоскливо осматриваясь. Пути к отступлению нет. Слева и справа – длинный трехметровый коридор, огражденный поленницами. Только тут, за толстой балкой, есть какая-никакая защита. Понял это и нападавший, переместившийся к краю поленницы мягким шагом, не переставая работать нагайкой. Вот шаг, вот ещё шажок… И тут позади него мелькнула тень. Треск выстрела так был похож на удары хвостатой плети, что Распутин не сразу понял, что произошло. Но нападавший вздрогнул, резко развернулся в противоположную сторону, замахнулся… Четыре дробно прозвучавших друг за другом пистолетных хлопка, почти слившихся в автоматную очередь, прервали его движение и отбросили в сторону Распутина.

Отступив на шаг, Григорий присел на корточки и одной левой рукой начал обшаривать тело. Правая, онемев, беспомощно повисла плетью.

– Ты не ранен? Всё в порядке? – Анна, опустила пистолет, но с места не двигалась, осматривая поле боя и озираясь по сторонам, не появится ли кто посторонний на поднятый шум.

– Теперь – да, – пробормотал Григорий, заканчивая обыск. – Подожди, сейчас не до тебя…

Совершенно неожиданно для Григория, Анна шмыгнула носом, спрятала свой браунинг в муфточку, тихо развернулась и пошла к поезду, опустив голову и спотыкаясь через шаг, как больная лошадка…

– Кажется, я опять ляпнул что-то не то, – пробормотал Распутин, заканчивая потрошить карманы агентов. – Аня! Подожди!

– “Аня, подожди, не до тебя”… – возмущённо шептала женщина, выбираясь из дровяных катакомб. – Я нарушаю все инструкции, бросаю свой пост, бегу, потеряв голову, в какие-то трущобы, стреляю в какого-то бродягу с плёткой, а он нашёл только эти слова! Сухарь! Солдафон! Созвездие манёвров и мазурки!

– Аня! Постой! Я совсем не то хотел сказать! – прозвучало у неё за спиной по-особому жалобно…

Ревельская обернулась. Григорий стоял, зажав правую руку в районе кисти и виновато улыбаясь. Она хотела броситься к нему также стремительно, как и бежала на помощь из поезда, но обида заставила её умерить пыл, подойти степенно, выпрямив спину и гордо подняв подбородок.

– Так что вы хотели сказать мне, товарищ полковник.

– Я тебя люблю, – улыбнулся Григорий. – Ты – самая добрая и самая красивая. И здесь, и в будущем. Только я абсолютный чайник и представления не имею, как полагается правильно признаваться в любви в начале XX века, каким образом и куда засылать сватов… И в голове у меня сейчас шикарный кавардак…

Анна опустила глаза и упёрлась взглядом в кисть Распутина. На побелевших пальцах алела тонкая дорожка и на полы пальто, на ботинки, на утоптанный снег скатывались ярко-красные бусинки.

– Ты всё-таки ранен! Больно? – мгновенно отреагировала она, протягивая руку.

Григорий перехватил её пальцы и поднёс к своим губам.

– Ерунда. Царапина. До свадьбы заживёт…

* * *

Ну какая же романтика в путешествии по железной дороге без чая?! Однако в синих и зеленых вагонах чай в подстаканниках с разной полагающейся снедью не разносили. Пассажирам первого и второго класса, сидя в роскошных креслах, не следовало обгладывать куриные косточки, чистить яйца и хрустеть булкой, пусть даже французской. Полагалось ходить в вагон-ресторан. Это публика попроще вполне могла достать припасы, поделиться с соседями, распить с ними заранее припасенное горячительное, а на станциях, где стояло нечто подобное современным кулерам с горячей водой, можно было сбегать во время остановки за кипяточком и устроить чаепитие с попутчиками.

Распутин внёс изменения в традиции и на правах раненого потребовал доставить чай в купе, настояв на сервировке теми самыми знаменитыми подстаканниками. Он с удовольствием прихлебывал темно-вишневый напиток в то время, как Анна знакомила Непенина с разведывательной информацией, полученной в результате лихого налета на шведские земли.

– Агентами банкирского “интернационала” в правительстве являются товарищ министра путей сообщения Юрий Владимирович Ломоносов[24], министр внутренних дел Протопопов, ещё три десятка чиновников второго разряда. Но главный агент фининтерна – министр финансов Пётр Львович Барк, заключивший крайне невыгодные договоры о займах, обеспеченные отправленным в Англию русским золотом[25]. Совсем недавно, 2 января 1917 года при поддержке Барка в Петрограде открылось первое отделение американского “National City Bank”. Первым его клиентом стал Михаил Иванович Терещенко, землевладелец и сахарозаводчик, правая рука Гучкова, получивший кредит в сто тысяч долларов на уникальных условиях – без предварительных переговоров, указания цели займа, обеспечения и условий погашения. Все вышеперечисленные лица – Протопопов, Барк, Ломоносов, Терещенко – ранее участвовали вместе с Ашбергом в создании специального Заготовительного военного комитета во главе с генералом Алексеем Васильевичем Сапожниковым, уполномоченным закупать оружие и прочие товары напрямую у американских производителей. До начала 1917 года через комитет Сапожникова и Nia Banken прошло 800 контрактов на сумму пятьсот миллионов долларов. При этом более восьми миллионов осело в петроградском отделении Сибирского банка на счете Мечислава Козловского и было направлено на организацию боевых революционных дружин внутри России.

– Можно подробнее о представителях морского и военного ведомства, – лицо Непенина напоминало гипсовую маску, и только глаза жили своей жизнью, смешивая в равных дозах тоску и гнев.

– От генерала Сапожникова нити ведут к генералу Крымову, а от него – к Алексееву, Рузскому, Теплову… Кроме начальника Штаба Ставки генерала Алексеева, в заговоре участвуют командующие фронтами: Северного – генерал-адъютант Рузский, Юго-Западного – генерал Брусилов, Западного – генерал Эверт. Все они выполняют указания председателя Думы Родзянко и его соратника Гучкова. Думская оппозиция, в свою очередь, имеет широкую и всестороннюю поддержку великосветского общества, входящего в свиту императора. В списках Ашберга значатся фамилии графа Дмитрия Шереметьева, графа Александра Воронцова, графа Альфреда Велепольского, князя Павла Енгалычева, князя Виктора Кочубея, князя Михаила Кантакаузена, отца и