Андрей Серба - Мертвые сраму не имут...

Князь Святослав гордо вскинул голову.

— Старче, я русич и свято чту заветы и веру моих предков. Я не признаю и не верю в Христа, этого лукавого утешителя слабых.

— Великий князь, не всякому дано сразу постичь свет истинной веры, — по-прежнему размеренно и монотонно зазвучал голос Дамиана. — Однако не смущайся этого и не страшись. Наш Спаситель милосерден и судит не по словам, а по делам нашим. Пусть вначале не совсем спокойна будет душа твоя, не тревожься о том: знай, что я, первый среди славян-христиан, буду молиться за нее. Я, патриарх Болгарии, сам отвечу за тебя перед Господом.

Презрительная усмешка тронула губы князя Святослава.

— Старче, ты предлагаешь мне принять чужую веру, не веря в нее. Вижу, ты совсем забыл о моей совести. Как предстану я на небе перед своими предками, что молвлю в оправдание моего отступничества? Старче, я не приучен говорить одно, а верить в противоположное. Я могу умереть сам и вести на смерть других только за то, во что свято верю и что свято чту.

С грустной улыбкой патриарх посмотрел на князя Святослава.

— Великий князь, в таком случае тебе придется рассчитывать лишь на себя, своих русичей и уже примкнувших к тебе болгар. Пусть ты язычник, но когда придет твой смертный час, я помолюсь о твоей душе и ее спасении.

— Не утруждай себя, старче, помолись лучше о Болгарии и болгарах. Сейчас вы не приняли, отторгли руку друга, на чью помощь рассчитываете еще? Своего Христа и его небесного воинства? Но ты не хуже меня знаешь, что Боги не спускаются на землю, а судьбы держав вершатся не молитвами, а мудрыми деяниями. Поэтому мне жалко вас, болгары, оттого не завидую я судьбе Болгарии. Прощайте.

Святослав круто развернулся, воевода Стоян тотчас распахнул перед ним дверь. Не глядя друг на друга, патриарх и боярин слушали затихавшие вдали шаги великого князя и его спутников. Когда в церкви наступила тишина, Радул повернулся к Дамиану.

— Святой отец, я доставил тебе грамоту Николая Шишмана, чего не смогли сделать два других гонца. Этим я достойно выполнил долг перед моим комитом. Только что вместе с тобой я разговаривал с русским великим князем, хотя иногда мой разум восставал против того, что вынуждены были произносить мои уста. Этим я честно исполнил свой долг перед тобой, моим духовным пастырем. А сейчас я намерен выполнить долг перед Болгарией и собственной совестью. Я не вернусь в Охриду, а останусь здесь, в Доростоле. Я встану под знамя киевского князя, как сделали это тысячи других болгар, поскольку именно тут, на Дунае, решается судьба моей Родины.

В уголках тонких губ Дамиана легли горькие складки.

— Не перечу и не держу тебя, боярин. Потому что, не будь я патриархом, поступил бы точно так.

8

Ярко светила над Дунаем полная луна, глухо рокотали его волны. На берегу между рекой и стенами Доростола высился огромный костер, на его верху был помещена русская ладья, щедро усыпанная травой и цветами, украшенная гирляндами из зеленых веток и молодых стеблей камыша. Свисали с бортов ладьи богатые ковры, скамьи были устланы драгоценными мехами. На них, покрытые боевым стягом, покоились плечом к плечу мертвые русские тысяцкие и сотники. Ниже ладьи, чередуясь со стволами деревьев, лежали рядами убитые дружинники. Это были те, кто пал в последнем сражении под стенами крепости и в ночном бою на Дунае, когда часть доростольского гарнизона атаковала на ладьях византийский флот, дабы отряд воевод Икмора и Стояна мог с наименьшими потерями прорваться к городу. Костер был окружен жрецами. Обратившись лицами к изливавшей безжизненный желтый свет луне, солнцу мертвых, рядом стояли великий князь Святослав и верховный жрец Перуна. У их ног длинными шеренгами замерли на коленях со связанными за спиной руками пленные легионеры. За спиной каждого застыл русский дружинник с обнаженным мечом. Окружая костер, жрецов, великого князя и пленных ромеев, гигантским четырехугольником замерли за червлеными щитами русичи. В руках у стоявших в первой шеренге горели факелы. Ряды дружинников были безукоризненно ровны, каждая последующая шеренга смотрела строго в затылок предшествующей.

Зияли в строю русичей пустоты — места тех, кто лежал сейчас на священном костре. Поскольку тела погибших лишь ждали погребального огня, их души покуда находились здесь, среди живых товарищей и боевых побратимов. Души уже покинули свои холодные, неподвижные телесные оболочки, однако еще не вознеслись на священном огне костра к небу. Свет лупы и пламя факелов выхватывали из темноты суровые, словно высеченные из камня гранита, лица русичей, играли на их доспехах и оружии.

В тишине ночи громко разносился голос верховного жреца:

— Боги, вы даете нам жизнь и посылаете урожай на паши нивы! Вы даруете мир и покой нашим градам и весям! Потому мы, русичи, чтим вас, приносим дары и жертвы! Сегодня, боги, мы тоже не поскупились! — Верховный жрец указал на место у костра, где лежали туши жертвенных животных, караваи хлеба, стояли корчаги с вином и маслом. — Боги, не в радостный час, а в тяжкую годину обращаются сейчас к вам русичи! Засевают они своими костями черную ниву, поливают ее собственной кровью, лучшие наши братья уходят от нас. Боги, примите их к себе, сделайте путь на небо легким! Даруйте им вечный покой и блаженство! Боги, возьмите наши дары, а взамен примите в свои небесные сады наших братьев!

Из русских рядов торжественно выступили четверо седоусых, прославленных во многих битвах воевод. С факелами в руках приблизились к костру, одновременно подожгли его с четырех сторон. Жарко вспыхнул лежавший внизу сухой валежник, рванулось вверх яркое пламя. Тотчас застучали в бубны жрецы, ударили рукоятями мечей о щиты дружинники. Князь Святослав первым отстегнул от пояса богато изукрашенный серебром и слоновой костью кинжал, швырнул в костер. Снял с пальца золотой перстень, бросил его туда же. Вслед за дарами великого князя со всех сторон полетели в огонь кольца, браслеты и прочие дорогие украшения других русских воинов.

Обнажив голову, держа в левой руке шлем, а в правой руке сверкающий меч, неторопливо шагал вдоль шеренг склонивших головы пленных легионеров князь Святослав, всматривался в их лица. Пожилые и молодые, наголо бритые и бородатые, черные и белые, желтые и смуглые — лица сынов всех племен и народов, с которыми постоянно воевала ненасытная Империя, из числа чьих военнопленных формировала свои наемные легионы. Не дойдя до конца передней шеренги, князь Святослав возвратился назад, снова встал рядом с верховным жрецом. Поднял к небу голову, набрал в грудь побольше воздуха.

— Перун! — раскатисто прозвучал голос великого князя. — Внемли мне! Это мы, твои внуки, говорим с тобой! Перун, ты сам воин, ты бог воинов, и мы, русичи, живем и уходим из жизни по твоим законам. Перун, ты учишь, что кровь смывается только кровью, смерть воина требует смерти его недруга, а каждый убитый русич должен прийти к тебе отмщенным! Перун, к тебе сегодня уходят от нас сотни храбрых воинов, наших боевых братьев! Поверь, страшна будет наша месть, однако тебе не дано узреть ее сейчас. Взгляни на них, — указал великий князь мечом на ряды пленных с поникшими головами, — на это жалкое подобие людей. Разве человек тот, кто не сумел отстоять собственную свободу и явился со своими угнетателями отнимать ее у других? Разве воин тот, кто не отважился сам с честью умереть на поле брани и пришел со своим победителем убивать других? Перун, ты русич и воин, ты поймешь меня. Разве можно смыть их грязной кровью кровь наших братьев и наши слезы? Разве их презренные жизни искупят смерть наших побратимов? Перун, мы возьмем взамен павших русичей тысячи ромейских жизней, но не сейчас и не здесь, у священного костра, а на поле брани! Ты внемлешь мне, Перун? Ты слышишь клятву-роту своих внуков?